Вячеслав

КОСТЮКОВ


Моя любовь – женщина!


Автобиографические зарисовки

пионера советской фотоэротики


Литературная запись –

Владимир ФРОЛЕНКОВ






























СОДЕРЖАНИЕ


и заВЕЛО меня, заВЕЛОсипедило

(Чистосердечное признание читателям)



ЭТОТ ВОСХИТИТЕЛЬНЫЙ УЖАС

= …и я там был, «Кагор» пил

= Немцы – за лопаты, а мы – на грабли

= В огне брода нет

= Мы за ценой не постоим

= Бетховен, Бах и Эдита Пьеха

= Интеллигент начинается с мухомора

= Стать мужчиной в школьном туалете

= Куда зовёт проклинающий судьбу бродяга

= Адам, Ева и кочегар

= Когда говорят пушки, девочки не рождаются

= В плену у Кощея Бессмертного

= С весной по жизни


ДАЖЕ БРОНЕЖИЛЕТ ЖАЖДЕТ ЗАДУШЕВНОСТИ

= Дать море любви и забрать океан

= Берия – не очкарик!

= Обнажённая женщина и голая баба на бабушкином ковре

= Нужен ли влюблённому зайцу стоп-сигнал

= Мне – кнут, брату – медаль

= Славе – «Слава»!

= Ах, Париж, Париж…

= На рогах или под хвостом?

= Девушка – в петлю, а я – в Москву

= Голова и крылья, соединяйтесь!

= С Люсей в груди, обезьяной на груди и Карлом Марксом в голове

= …и ослик двинулся вперёд, а я, козёл, трусливо наутёк

= Прежде, чем лечь на женщину

КЛЮЧ БЕЗ ПРАВА ПЕРЕДАЧИ

= Богдан Хмельницкий лишь хотел, а Слава Костюков – сумел!

= Сто тридцать килограмм доверия на кораблях Петра Первого

= Цена бесценных ленинских идей

= А может, не надо, Федя?

= Главное – вовремя поделиться

= Как избавиться от морщин

= Один с женщинами – не воин

= …если чёрный кот дорогу перейдёт

= Мой побратим – Сергей Есенин, или О чём лучшем может мечтать покойник?

= Позор обманщику общественного мнения, или Похвальное слово зависти


«БЕЗ ЖЕНЩИН ЖИТЬ НЕЛЬЗЯ НА СВЕТЕ, НЕТ!»

= Кто сказал, что дружбы женской не бывает?

= Золотой и лёгкой бывает не только рука

= После секса не провожайте женщину взглядом

= Валентина + Валентина = ноль

= Влюбиться в женщину, подобной Венере

= Не уписался, не укакался? Настоящий мужик!

= Белый танец обнаженной Эсмеральды

= Брачная ночь на чужой свадьбе


ИРОНИЯ СУДЬБЫ, или С ТЯЖЁЛЫМ ПАРОМ!

= Умываться утренней росой, а не горестной слезой

= Карету мне, карету!

= Стоит ли мыть слона?


ВЫШЕ ЗВЁЗД НА ПОГОНАХ И КРЕСТОВ НА КУПОЛАХ

= Такие разные подарки

= Зарезать женщину по-марксистски

= Что безопаснее: голые бабы или попы?

= Свой не свой – на дороге не стой!

= Одевайся и сопротивляйся!

= Монастырь обнажённых женщин

= А ведь Баба Яга тоже женщина….

= Подвенечное платье мира


ДОН-ЖУАН ИЛИ ТОНКИЙ ЛИРИК ЖЕНСКОЙ КРАСОТЫ?

= Журналисты без секретов обо мне

= Журналистам по секрету о себе

= Коллеги по секрету с микрофоном


УСТАМИ ЗРИТЕЛЯ ГЛАГОЛИТ…
































и завело меня, завелосипедило

Чистосердечное признание читателям


«То, что вызывает во мне любовь к телу,

есть некоторая духовность, видимая в нём и называемая нами красотой…

Это показывает известное, доступное чувствам, родство тела с духом».

Д. Бруно, «О героическом энтузиазме»


«Ибо всё, что производит природа,

всё это соизмеряется законом гармонии.

И нет у природы большей заботы, чем та,

чтобы произведённое ею было вполне совершенно».

Альберти, «О зодчестве».


Если обобщить традиционный вопрос, задаваемый мне в различных словесных упаковках, то в доверительной полушуточной беседе он приобретает общеизвестную хрестоматийную форму: как я докатился до такой жизни? Жизни, основа которой – «Моя любовь – Женщина!». Вопрос, на который затрудняюсь дать ответ. Действительно, как?

Но однажды ключик к ответу сам по себе нашёлся, когда в той же шутливой тональности «огрызнулся»:

Как докатился? Да вот катился, катился и… – на какое-то мгновение я неожиданно замолчал, и как-то само по себе вырвалось: –…и вот, здрасьте–пожалуйста, завелосипедило.

Собеседник посмотрел на меня, «как в афишу коза» (вспомнил я «молоткастый, серпастый советский паспорт» В. Маяковского). Правда, если и коза, то с дипломом врача-психиатра. Что не удивительно, ведь фраза «завелосипедило» – донельзя абсурдная. Если вырвать её, что называется, из контекста. А суть в том, что не от двухколёсного транспорта заплясало моё подсознание, а от слова «велó», которое частенько «велосипедило» в раздумьях о себе, любимом. К тому же часто, будто допинг, я употреблял выражение «крутить педали», «крутить колёса», чем настраивал себя на необходимость активных действий и продуктивной работы. Так что чудинка-неологизм «завелосипедило» – это продукт причинно-следственной связи.

Едва ли не сызмальства у меня возникло чувство, что меня что-то вело, звало, манило за собой, стоило лишь проникнуться сладким брожением ожидания чего-то необычайного и прислушаться к себе. Не является ли это почти магическое «что-то» крестником белокрылых лебедей, взлетающих с озёрной синевы в голубизну неба? В их взлёте было что-то трепетное, щемящее, призывное. Я мог подолгу смотреть на рвущихся ввысь лебедей, и неосознанное желание куда-то лететь, мчаться, что-то свершать, творить всё более овладевало мною, будоража фантазию и усиливая мечтательность. А мечтать, лёжа на диване и смотреть на висящую над собой картину с зовущими в сказочную даль лебедями, было необычайно сладко, вдохновенно и приятно. Как говорят шутники, «тепло, светло и мухи не кусают». Когда же взгляд останавливался на чёрной багетовой раме картины, меня охватывало тягостное чувство замкнутости, ограничения и преград.

Это впечатление детства прочно вросло в меня. Когда ощущал эмоциональный подъём, прилив вдохновения, окрылённость, то будто сливался с этими чудо-птицами в их неудержимом взлёте: sitius, altius, fortius! (быстрее, выше, сильнее!). Но, наталкиваясь на препоны, преграды, запреты, ограничения, почти физически чувствовал тяжесть рамок-шлагбаумов.

Подрастая, взрослея, я всё более поражался, что люди, общество, система, наконец, вполне естественные чувства людей зажаты всевозможными рамками. Люди как бы боялись, стеснялись проявления природой данных чувств. Но самое странное – и страшное – малейший выход за рамки осуждался и преследовался держимордами официальной морали. Лишь многообещающе улыбнулась хрущёвская оттепель, но тотчас нагрянули застойные заморозки. Что это такое, я почувствовал на своей шкуре, когда таинственно-соблазнительное «что-то» приВЕЛО к определению творческого кредо: «Моя любовь – Женщина!» И я начал упрямо, упорно, настойчиво «крутить педали» ВЕЛОсипеда, благосклонно подаренного мне этим таинственным кудесником «Что-то».

Оно – будто путеводная нить Ариадны. С годами убедился: стоит «ослушаться» это «что-то», так тотчас жди визит разнокалиберных неприятностей. Более того, появлялось ощущение, что уже не я, а кто-то другой в моём подобии живёт и хлеб жуёт, не более. И чем дольше – тем хуже: холодно, холоднее, морозит… Как в памятной с детства игре «Холодно – тепло».

Условия довольно просты. Ведущий прячет какой-то предмет. Ты должен его найти. С первых шагов ведущий координирует твой поиск. «Прохладнее, холодновато, холодно» – значит, ты движешься «не в ту степь». И уж вовсе не в том направлении идёшь, если слышишь: «Холоднее, мороз, замерзаешь».

«Тепло, теплее, более тепло, очень тепло, жарко» – значит, «правильной дорогой идём, товарищи!». Наконец долгожданное «Огонь!» – и найденный приз-сюрприз приятно обжигает тебя радостью победы.

Наши желания, устремления, намерения, цели – это, по сути, те же призы-сюрпризы, которые мы, выпорхнув из детских штанишек и сбривая первый пушок, стремимся заполучить. Но в нужном ли направлении ведём поиск, то бишь крутим педали? Рассчитывать, как в детстве, на подсказки ведущего в роли термометра, не приходится.

А ведь в каждом из нас есть свой «термометр». Именно свой, «made in Я». Это то, что мы чаще всего называем внутренним голосом. «Прорезается» он с первыми озарениями души от соприкосновения с чем-то величественным и прекрасным, что переливами радуги преломляется сквозь призму души, пленяя её. И это он, внутренний голос, подсказывает на лишь тебе понятном языке: «Тепло, теплее…» Он ведёт тебя. Как зов Природы в её жизнеутверждающем единении с Человеком. И в какой-то момент ты осознаёшь: жизнь прекрасна, стоит лишь прильнуть к ней сердцем.

Подрастая, взрослея, то сбривая щетину, то запуская бороду, я открывал, будто Колумб Америку, всё новые и новые источники тепла, очаровываясь и проникаясь ими. Но главным источником тепла, его хранительницей и распорядительницей была, есть и останется для меня Женщина.

Преклоняясь пред ней не только, как фотохудожник. Подчас уж такие «колёса крутил»… Прости меня, мой ВЕЛОсипед. И пойми меня, читатель…

Большое влияние оказала на меня эпоха Возрождения как освобождение человека из плена уродливых догм юродствующих инквизиторов. Одновременно, окончательно убедила меня, что мой ВЕЛОсипед катит хоть по тернистому, но верному пути. И я резвее начал «крутить педали»…

Нравственные и эстетические концепции Возрождения взорвали идеологию средневековья, находящейся под бдительным присмотром ханжей. Они утверждали: тело человека – нечто позорное, постыдное и подлежит экзорцизму – изгнанию злых демонов, бесовщины. Средневековые блюстители морали всячески пытались отделить плотскую любовь от нравственности и разлучить с ней человека. Пытались даже при помощи костров и виселиц.

Представители Возрождения выдвинули положение об универсальном, безграничном развитии человеческой личности. Их произведения – гимн обнажённому телу, одной из самых светлых ценностей, данных человеку Природой, один из высших видов красоты, заложенных в Человеке.

Эпоха Возрождения – это мир огромной созидательной силы, который на развалинах мира уходящего созидал новую жизнь, в эпицентре которой – Человек.

Неземная реальность на пьедестале реальной земной жизни – вот что такое эпоха Возрождения.

Величие раскрепощённого духа и смелой мысли – вот что такое эпоха Возрождения.

Возрождение положило конец жестокой, античеловеческой инквизиции и ознаменовало возрождение Человека в его единении с Природой, возвращение к общему первоначальному истоку. Перед освободившимся из средневековой темницы человеком открылись необозримые дали в пространстве и во времени. «Вдруг стало видно во все стороны света» (Н.Гоголь).

Жаждущий познания и свершений человек в изумлении предстал перед безбрежным, величественно-таинственным мирозданием, понимание и объяснение которого доселе было прерогативой церковных догм, малейшее отступление от которых – смерти подобно. Раскрепощённые дух, мысль и тело переполняли человека потребностью чувствовать, мыслить, творить, что является триединством формирования и становления личности.

Эпоха сложная, бурлящая, подчас до безрассудства жестокая. Но даже это находило высокий творческий эквивалент в мастерских художников. Не было запретных тем – цензором служили талант и человеколюбие художника. Даже изображённые его кистью разлагающиеся трупы превращались в Искусство. В то Истинное Искусство, которое призвано предохранять человечество от скотства, не позволяет угасать чувству сопереживания.

Не потому ли мир и сейчас все чаще и сосредоточеннее возвращается к культуре и искусству того времени. Гениальные открытия и творения эпохи Возрождения, равно как и античной культуры, – неисчерпаемый золотой запас. И всегда востребованный. Вопреки самым «авангардным авангардам», которые экстравагантными подёнками время от времени пускают пыль в глаза обывателю. Пошумят, поскандалят – и были таковы. Что и не удивительно, ведь у подёнки век короткий…

В хмельном угаре вседозволенности, в агонии развращения души и тела, мы ныне истребляем красоту и богатство Человека. Нам кажется, что мы познали мир и видим его таким, каким он есть. Более того, мы самоуверенно пытаемся, как поётся в песне, «чтобы этот мир прогнулся под нас». И он действительно прогнётся. Но, подобно бездне, прогнётся под нами тот мир, который сотворили мы. Истинный же мир совсем не такой и уж подавно не прогнётся под нас! Да он и не примет нас такими, какими мы есть – преподносящими жуть псевдокультуры, тем самым разрушая прошлое, уродуя настоящее, обрекая на деградацию будущее. Не пора ли опомнится?..

Мы бежим за гениально-безумными идеями, мы пытаемся почерпнуть новые силы из никому доселе не известных источников вдохновения, стремимся, опередив всё и вся, во что бы то ни стало схватить за хвост птицу-счастья завтрашнего дня. Но туда ли и не вслепую ли бежим? Не ищем ли свой источник за морями-океанами, а он, оказывается, рядышком, на расстоянии сердца.

И пусть эта книга будет подсказкой, как искать этот источник.

Желание, потребность написать книгу возникли давно, а во время выставки в Лондоне эта идея окончательно овладела мной. Писалась трудно, напряжённо, сложно. Представьте закрытую дверь, у которой собираются узники, стремящиеся вырваться на свободу. Толпа растёт, будто на дрожжах. И вдруг дверь открывается, и все пленники, распихивая, расталкивая друг друга, устремляются в узкий дверной проём. Представляете, что творится?! Так вот, эта «толпа» – моя память, моя жизнь. А «несчастные пленники» – мои воспоминания. И я признателен Владимиру Фроленкову, который сумел, если позволительно так выразиться, угомонить, литературно дисциплинировать «узников», невзирая на их негодования, протесты, возмущения, возражения, столь свойственные толпе, рвущейся стопроцентно проникнуть на страницы книги.

Буду весьма признателен, если автобиографические зарисовки пионера советской фотоэротики заинтересуют вас. И счастлив, если вы почерпнёте для себя нечто нужное и важное, а ещё – загоритесь желанием поиграть в детскую игру «Тепло – холодно» по правилам жизни взрослых людей.

Успехов вам, неисчерпаемой энергии, радости свершений, жизнеутверждающей теплоты на пути к своему Огню на своём ВЕЛОсипеде!

Вячеслав КОСТЮКОВ.


Этот восхитительный ужас


аНОнСИКИ


♦ – Кем ты хочешь быть?

Самим собой, – ответил он.

Ой, что же тогда с тобой будет!?.. – посочувствовала девушка.


Ведь наша жизнь – это мгновения. Вот я есть только сейчас, но вот одна се­кунда, мгновение – и меня таким уже нет. То есть, я не изменился, я тот же, но всё-таки другой.


Я, десятилетний, мальчуган, был потрясён звучанием этой песни под перестук колёс на берегу священного Байкала, звучанием, в котором воедино слились мощное величие и величественная мощь общего душевного порыва.


Возможно, именно тогда, в банном женском обществе, я получил какой-то мощный энергетический заряд восхищения женским телом и влечения к нему?


Я торопился взрослеть, а мамочка и бабушка всячески тормозили его. Как же иначе следовало понимать то, что все мои одногодки ходили в брюках с обязательным приложением, а я…


Я уже хотел закрыть книгу, как вдруг увидел голую женщину…


Мы были дети улицы. А это – свой кодекс неписаных законов и правил.


♦ – Без трусов! Настоящая! Палочкой можно достать! – равнозначно колумбовому «Земля!» оповестил нас Серёжка. Мы бросились под трибуны…


Свобода слова! Кричи, открыто ругай кого и что хочешь, сколько и как хочешь – всё равно не услышат. А если и услышат – ноль эмоций.


Влечение души и юношеская страсть приходили к общему знаменателю, соединяя в избраннице сердца влюблённого юноши личико Джульетты и тело обнажённой Махи.


Они не позволяли чувственности проглотить, обесцветить чувства, а чувства, в свою очередь, подпитывали, «вдохновляли и омолаживали» чувственность.


♦ …невзирая ни что, сберечь весеннее половодье своей любви.


Ужаснейший террор на корню рубил дерзкую творческую мысль: живя на одну зарплату, жить на все сто. Что тут сказать – Совдепия.


Взбешённая и по-женски предельно оскорблённая и униженная фурия распорядилась его убить, а сердце вырезать и забальзамировать


♦ – Вот мухомор, – говорила бабушка. – Несъедобный гриб. Вредный и ненужный, казалось бы. Но ведь он – живой. Понимаете, живой.


♦ …взлетающие с озёрной синевы в голубизну неба лебеди. В их взлёте было что-то трепетное, щемящее, призывное. Я мог подолгу смотреть на них, и неосознанное желание куда-то лететь, мчаться, что-то свершать, творить всё более овладевало мною, будоража фантазию и усиливая мечтательность. Когда же взгляд останавливался на чёрной багетовой раме картины, меня охватывало тягостное чувство замкнутости, ограничения и преград.


Время от времени разнообразные жуткие слухи будоражили всех. То о жестокой и неуловимой банде «Чёрная кошка», то о человеческих ногтях в котлетах…


Мужская баня предоставила мне возможность познакомиться с уникальными творениями народно-мужского творчества.


Естественные, природой данные половые инстинкты входили в моё и моих сверстников сознание как нечто грязное, но ужасно притягательное и соблазнительное от томительно-сладкой истомы желания.


После маминого воспитательного мероприятия следовало понимать: голая женщина есть порождением царства Кощея Бессмертного.


Вспоминая те далёкие года, мне иногда трудно поверить, что такое сумасбродное давление на умы и души действительно было. Но такое было. Расскажи об этом современному молодому человеку – не поверит. А если и поверит, то «преданья старины глубокой» охарактеризует одним словом: маразм. И я ничуть не удивлюсь. Как не удивлюсь и тому, что грядущее поколение маразмом назовёт то, что ныне владычествует в информационном пространстве – сплошное «трах-трах» и «бах-бах».


♦ …до настоящего слияния души и тела людям ещё шагать и шагать. И я буду счастлив, если моё творчество хоть немножко ускорит их шаг.



и я там был, «Кагор» пил

Начало лета 1941 года было обычным летом. Как заведено издавна, цветущий благоухающий май привычно передал эстафету полному молодецкой удали июню. Одним словом, всё было обычно-привычно. За исключением почти никем не замеченного, но весьма примечательного события – рождения нового человека. О чём он своим криком тотчас известил весь мир. Это на свет Божий появился Вячеслав Николаевич Домницкий, то есть я, Вячеслав Петрович Костюков (подрасту – объясню). Произошло это пятого июня в 14.30 по московскому времени в киевском Центральном роддоме. Появился скромно, без приключений и безо всяких претензий к окружающему миру и медицинскому персоналу. Да и грех бы взял на душу, предъявив оные – родился легко и быстро. Чем облегчил труд людей в белых халатах и уважил маму.

Мама была рада моему появлению на свет. Однако к её материнскому счастью подмешалась крупица разочарования – уж больно хотела девочку. Как гармоническое дополнение к трёхлетнему Юрию Николаевичу (после – Петровичу), с которым мне ещё предстояло познакомиться. Как с родным братом и как с потенциальным соперником в неразумных, с точки зрения мамы, мальчишеских проказах, приводивших её в отчаянье с непременным вздохом: «Ах, ну почему родились не девочки!».

Но всё это будет потом. А пока что новоиспечённые мамаши – первый ребёнок! – внимали поучениям и советам опытных мамаш – импровизированный курс «молодого бойца». На тумбочках цветы, конфеты, иная вкуснятина. И «Кагор». Как непременный атрибут застолий с присутствием прекрасных дам. К тому же, этот дар природы применяли как лекарство от всяческих недомоганий. Посему его можно было употреблять и мамашам на второй-третий день после родов.

В больнице роженицы пребывали до трёх недель. Уход отменный, питание прекрасное, не говоря уже о стерильной чистоте. И всё это оплачивалось государством.

По всей вероятности, государственная казна была полным-полна денежек. А у давших клятву Гиппократа и в мыслях не было желания воспользоваться столь благоприятным моментом (по нынешним понятиям – лохи!) и повысить свой профессиональный уровень путём приобретения престижных дач и автомобилей. Правда, террор ужаснейший был: на корню рубил дерзкую творческую мысль: живя на одну зарплату, жить на все сто. Что тут сказать – Совдепия.

Но вернёмся в палату рожениц, где счастливые мамы обсуждали будущее, жмурясь и укрываясь от обилия ярких солнечных лучей. А мою маму терзали муки творчества: какое дать мне имя? Ведь моё рождение для неё было неожиданностью.

Нет-нет, вы неправильно меня поняли. Моё рождение как ребёнка вообще было вполне ожидаемым, но как мальчика – нет. Я понятно изъяснился? Вот и хорошо.

Всё это я прекрасно помню. Вас удивляет, как это можно запомнить младенческим беспамятством? Более того, даже чувствовать себя непосредственным участником всего происходящего вокруг. Даже помнить распитие и вкус «Кагора», что вообще из области невероятного. Но это действительно так. И всё довольно просто. Но об этом – позже. А впрочем, можно и сейчас. Даже нужно, ибо в этой невероятности – ключ к разгадке и пониманию великого таинства жизни: всё, что было не с тобой, – помнить.

Разумеется, страницы моей памяти о моём рождении и пребывании в роддоме написаны искусной рукой матери. Искусной, ибо рассказывала она чрезвычайно тепло и задушевно. Настолько проникновенно, что я будто действительно всё это впитал в память младенческого беспамятства. И в этом ничего сверхъестественного нет. Как довод – поэтические строки Ильи Сельвинского: «И «я» опять задышит, засмеётся // В беспамятном сознании моём».

Со временем, уже при светлой памяти и трезвом уме, я начал замечать удивительные вещи: чем задушевнее звучал чей-то рассказ о прожитом и пережитом им, тем у меня явственнее проявлялось чувство того, что я в какой-то мере был причастен к тем событиям. То ли радостным, то ли грустным. Если язык способен врать, то душа – нет. А посему веришь, проникаешься сочувствием, сопереживаешь.

Со временем я понял, что именно глубина задушевности определяет степень соучастия. Не потому ли счастье люди глубокой души понимают и воспринимают как «соучастие в добрых человеческих делах». Не потому ли другой поэт призывал людей, будто молитву, повторять: «И день и ночь душа обязана трудиться».

И если в созидании, в творческом порыве «душой исполненный полёт», то это истинное творение. В самом широком понимании деяний человека. То ли это произведение искусства, то ли построенный дом, то ли это всего-навсего приготовленный ужин или добрый совет кому-то. Иными словами, чем больше души мы вкладываем в дело рук и сердец наших, тем большую ценность оно имеет. Более того, вложенная в деяния душа есть связующим звеном между прошлым и будущим, между Я–Мы–Они, между всем сущим на земле.

Не ведаю, как долго продолжалось бы моё безымянное существование, если б не война.

«22 июня, ровно в четыре утра, Киев бомбили, нам объявили, что началася война…».

Эта песня, а вслед за ней другая, мощная, мобилизующая, зовущая на ратный подвиг: «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой…» стали колыбельными для родившихся в канун и во время войны.

Первым от имени и по поручению правительства о начале Великой Отечественной войны обратился к народу нарком иностранных дел СССР Вячеслав Михайлович Молотов. И многих доселе безымянных мальчишек назвали Вячеславами. Так я стал тёзкой народного комиссара иностранных дел.

В этом ничего удивительного нет. Это было время, когда понятия «государство» и «Родина» были неделимы для советских граждан, когда личное воспринималось в единстве с общим. Нынешнему обывателю, чьи мозги пропитаны наглой ложью и цинизмом мародёров истории, непосильно такое понять, поверить, что такое вообще может быть. Но такое было.

Начало войны наш народ воспринял не как кровавое столкновение двух кровавых диктаторов, Гитлера и Сталина, в чём идеологические проститутки пытаются убедить нынешнее и грядущие поколения, а как общее всенародное бедствие. Даже неистовый противник СССР Уинстон Черчилль в обращении к своим согражданам 22 июня 1941 года признал войну советского народа против гитлеровской агрессии справедливой и благородной, ибо осознавал смертельную угрозу коричневой чумы для человечества и призвал мировое сообщество всячески содействовать и помогать Советскому Союзу в его борьбе против фашистской Германии.

Нынешнему обывателю трудно в это поверить. Ещё труднее – в патриотический энтузиазм, в длинные очереди добровольцев, рвущихся на фронт, в то, что призыв «Всё для фронта, всё для победы!» и лозунг «Наше дело правое – мы победим» стали делом чести и совести советского человека, определили образ его жизни. И уж вовсе мозги обывателя откажутся верить, что герои Великой Отечественной войны шли в яростную атаку с матом и криками «За Родину! За Сталина!». Смешно даже гипотетически представить, чтобы нынешние солдаты, в массе своей «косящие» от воинской службы, бежали в атаку с подобными ура-патриотическими криками. За исключением мата.

Впрочем, это и не удивительно, ведь нынешний «патриотизм» в Украине – не что иное, как льготное удостоверение, гарантирующее удовлетворение личных и корпоративных аппетитов. Об этом все знают, говорят, пишут, этим возмущаются (в первую очередь те же «патриоты», что тоже не секрет), но, увы, «народ безмолвствует».

Уинстон Черчилль сказал, что Сталин принял Россию с сохой, а передал её потомкам с атомной бомбой.

Сталин предвидел трудное время после своей смерти. Ещё в тридцатые годы в беседе с А. Коллонтай* он сказал: «Многие дела нашей партии будут извращены и оплеваны, прежде всего за рубежом, да и в нашей стране тоже. Моё имя будет оболгано, оклеветано. Мне припишут множество злодеяний... Сила СССР – в дружбе народов. Острие борьбы будет направлено против этой дружбы на отрыв окраин от России. С особой силой поднимет голову национализм. Он на какое-то время придавит интернационализм и патриотизм, но только на время. Появится много вождей-пигмеев, предателей своих наций. И все же придет время – и взоры новых поколений будут обращены к победе нашего социалистического отечества».

Когда Сталин умер, вся страна рыдала. Об этом вспоминает даже мать писателя Василия Аксёнова, диссидентка Евгения Гинзбург в своих мемуарах «Крутой маршрут». В марте 1953 года рыдал и академик А. Д. Сахаров, о чём позже написал в откровенных воспоминаниях.

Но вскоре многие вроде как бы «прозрели и поумнели», стали «борцами» и «антисталинистами», зомбированные недалеким политическим пигмеем-предателем из бывшего окружения Сталина – Хрущёвым**. Вообще-то «наш дорогой Никита Сергеевич» (был такой документальный фильм о Хрущёве во времена его владычества) отличался необычайной смелостью. Когда он с Берией*** вошёл в комнату Сталина и увидел того лежащим на полу мертвым, то радостно произнёс: «Пиз…ец тирану!».

Всегда осторожный Берия прошептал: «А а вдруг он притворился?».

От этих слов герой-кукурузник замер на месте, побледнел и уписался.

Многое из рассказанного мною может вызвать недоумение и подозрение, откуда, мол, мне всё это известно. У художника есть свой секрет нанесения мазка кистью, у поэта своё видение будущей строки, у рекордсмена свои секреты достижения высоких результатов. А посему, да простит меня читатель, и у меня свои секреты. Более того, позвольте мне воспользоваться неписанным правилом: имея право на обнародование информации, пишущая братия вправе не называть источник информации.

Мой отец, Домницкий Николай Иванович, ушёл на фронт в первые дни войны, и ни от него, и ни о нём не было никакой весточки в течение 19-ти лет. Похоронки тоже не было.

Неизвестно, о чём он думал, но, по всей вероятности, предчувствовал что-то неладное, ведь неспроста на прощание сказал маме, чтобы меня и Юру определила в Суворовское училище.

Я склонен верить, что какие-то таинственные силы, которые мы относим к разряду «необъяснимо, но факт», предсказали отцу его дальнейшую судьбу. Что именно это было – неизвестно. Может, вещий сон-видение.

Ведь приснился в канун войны моему родному дяде Андрею дивный сон. Когда он рассказал о нём, ему не поверили и даже посмеивались, хотя выдумщиком и фантазёром его никто назвать не мог.

А дело было так. Он вместе с ребятами в ночной пас лошадей. Вздремнул у костра. Но что-то страшное во сне заставило открыть глаза. И он увидел на небе чёрта с ведром и метлой. И написал чёрт на ночном звёздном небе: «Завтра будет война». И она действительно началась.

*Коллонта́й Алекса́ндра Миха́йловна (урождённая Домонто́вич; 18721952) – деятель международного и российского революционного социалистического движения; член первого большевистского правительства – народный комиссар общественного призрения.

** Хрущёв Ники́та Серге́евич (1894(18940415)1971, МоскваПервый секретарь ЦК КПСС с 1953 по 1964 годы, Председатель Совета Министров СССР с 1958 по 1964 годы. Герой Советского Союза, трижды Герой Социалистического Труда.

***Бе́рия Лавре́нтий Па́влович (18991953)  советский государственный и политический деятель, Генеральный комиссар госбезопасности, Маршал Советского Союза, Герой Социалистического Труда1943). В июне 1953 года Л. П. Берия арестован по обвинению в шпионаже и заговоре с целью захвата власти. Существует две основные версии его гибели: расстрелян по приговору Специального судебного присутствия Верховного суда СССР в декабре 1953 года; убит при штурме собственного дома 26 июня 1953 года.


Немцы – за лопаты, а мы – на грабли

Война всё дальше уходит в прошлое. Но до сих пор кое-что в ней остаётся загадкой. И мы пытаемся понять, как-то объяснить довольно странные факты. В частности, как высококультурный, большого интеллектуального потенциала и рационального склада ума немецкий народ так слепо и фанатично поверил Гитлеру? Как, в свою очередь, удалось ему, бывшему ефрейтору, возобладать гордым духом арийцев?

Разумеется, значительную роль сыграла высокого уровня нацистская пропаганда, удачно используя методы манипулирования сознанием масс. Что ни говори, а следует признать: доктор Геббельс был мастером своего дела.

Но не следует преувеличивать его роль, так как нацистская пропаганда имела благодатную почву – всенародный энтузиазм возрождения и созидания.

Гитлер пришёл к абсолютной власти по руинам побеждённой в Первой мировой войне Германии. Германии униженной, разрушенной, голодающей. Вынашивая далеко идущие планы расширения жизненного пространства путём захвата чужих территорий, он первоначально сумел убедить немецкий народ, что лучшая жизнь зависит от него самого, от всеобщего трудового усилия. Уделяя главенствующее внимание военно-промышленному комплексу, Гитлер изначально вооружил солдат лопатами: стройте, созидайте новую Германию. Её будущее – в ваших руках.

И замаршировали чёткие колонны солдат не с винтовками на плечах, а с лопатами. Сегодня они – созидатели своей отчизны, верящие в гениальность Гитлера, а завтра – захватчики и разрушители чужих стран, фанатически послушные фюреру.

Именно о трудовом, созидательном подъёме масс и крепнущем доверии к Гитлеру повествует документальный фильм Лени Рифеншталь «Триумф воли» (1935 год) – одним из самых выдающихся шедевров документалистики за всю историю кинематографа. Долгое время этот фильм о VI съезде нацисткой партии в Нюрберге в 1934 году и о Гитлере подвергался гонениям из-за ярко выраженной пропаганды нацизма. Однако художественная ценность фильма неоспорима.

«Я хочу, чтобы фильм был сделан художником, а не партийным режиссёром», – объяснил своё желание Гитлер, уговаривая Лени Рифеншталь.

«Триумф воли» и ныне полузапрещён. Но посмотреть его надо обязательно, пишет кинокритик В. Распопин. – Это не только история, не только история искусства, это – то, что было, и то, что может повториться. Это страшно, и особенно страшно потому, что прекрасно. Надо только, восхищаясь художественным гением Рифеншталь и молодецкой удалью её главного героя, помнить о том, ЧТО этот мóлодец сделал с человечеством».

Разумеется, Гитлер стремился обеспечить, что называется, райскую жизнь немецкому народу. Но очень дорогой ценой – ценой порабощения и уничтожения других народов. Подобная участь ожидала и Украину. Акцентирую внимание на этом потому, что иногда можно услышать от некоторых рьяных голов, что если бы победил Гитлер, то жили бы мы ныне в Украине, припеваючи. Дескать, Гитлер навёл порядок в Германии, а посему сумел бы и Украину осчастливить.

Да, Гитлер был восхищён Украиной. Но это было восхищение хищника. «Украина просто несказанно прекрасна. С борта самолёта кажется, что под тобой земля обетованная». Так восторгался Гитлер, пролетая над Украиной и бегая от иллюминатора к иллюминатору. Фюрер считал, что Украина «сумеет кормить хлебом всю Европу, тогда как Крым будет давать лимоны, каучук и хлопок. Где ещё можно найти больше никеля, угля, марганца, молибдена?»

Но, спустившись с небес, Гитлер был поражён царящей бесхозяйственностью, посчитав, что «украинский крестьянин не знает понятия долга. Эти люди не понимают ни этики труда, ни чести; они реагируют только на кнут».

Видимо, и знать не знал «великий хозяйственник Адольф», что карательный кнут- пряник советского колхозостроительства прошёлся по настоящим хозяевам земли, причисленных к вражеским элементам, – кулакам. Не будь они тогда уничтожены – процветать бы ныне фермерской индустрии.

Увы, таковы издержки «головокружения от успехов», когда всё подчинялось жестокому принципу «Железной рукой загоним в социализм!».

А «осчастливить» Украину Гитлер намеревался довольно просто: рабство или смерть. Такова участь была уготована мужской части восточных народов. 19 августа 1942 года Гитлер записал: «Их предназначение – работать на нас; там, где они окажутся ненужными, следует позволить им умереть». Украинских женщин фюрер «пожалел»: организовать массовую депортацию украинок в возрасте от пятнадцати до тридцати пяти лет в Германию. Но «вывозить позволено лишь женщин, обладающих красивой фигурой и привлекательной внешностью».

Ответы на феномен Гитлера мы пытаемся найти, прослеживая его повышенный интерес к мистике. Загадочный Тибет, мифическая родина легендарной Шамбалы манили фюрера древними тайнами.

Мы пытаемся проникнуть в тайны сверхсекретного нацистского института «Аненербе», который занимался поиском древних знаний, позволяющих разрабатывать новейшие технологии, управлять с помощью магических методов человеческим сознанием, проводить генетические манипуляции в целях создания сверхчеловека.

Да, Гитлер использовал потусторонние силы. Но допустил роковую ошибку – переоценил свою личность, вознеся её, образно говоря, выше гор Тибета. Он взял на себя роль всемирного вершителя. Роль заведомо проигранную.

Скажем, имея в своём подчинении талантливых военноначальников, он довольно часто, особенно после перелома в ходе войны, игнорировал их мнение, что ускоряло крах третьего рейха. К тому же склонен был к поспешности.

Так, немецкие генералы, понимая, что с наступлением зимы возникнут сложные проблемы, предлагали приостановить наступление на Москву. Мол, в сытости и тепле спокойно перезимуем, выпьем всю украинскую и белорусскую самогонку, съедим всё сало, поимеем всех баб, а весной пешком войдём в Москву.

Гитлер в этом усмотрел трусость и тупость, едва ли не предательство генералов. Он не соизволил прислушаться к советам опытных военных спецов, следствием чего стал разгром под Москвой.

Фюрер пользовался услугам тибетских монахов, прислушивался к ним, но уничтожил тех из них, которые предсказывали его бесславный конец.

Пытался не отставать от «шефа» и Геббельс. В дизайн его кабинета органически вписывались камни из Тибета. Им то и приписывали гипнотическое действие на переступивших порог этого кабинета – через несколько минут они во всём соглашались с главным идеологом рейха.

Сталин был противоположностью Гитлера. При всём своём культе личности, столь растиражированного историками, он, оставляя за собой право последнего слова, стратегические вопросы предпочитал рассматривать коллегиально. А пресловутый кавказский темперамент пребывал у него в прислугах холодной рассудительности и взвешенности. В этом отношении показательной стала готовность кремлёвского правительства к эвакуации – немец стоял у порога Москвы.

На железнодорожный вокзал Сталин приехал одним из последних. Остановился у вагона, закурил трубку и медленно пошёл вдоль перрона. Спецпоезд – за ним. Сталин дошёл до конца перрона, чуток постоял и медленно зашагал в обратном направлении. Долго так вместе с поездом взад-вперёд ходил, не одну трубку искурил, но пассажиром приготовленного для эвакуации поезда так и не стал – сел в автомобиль и вернулся в Кремль.

Верил и Сталин в сверхъестественные силы, придавал значение прогнозам астрологов, предсказаниям экстрасенсов, прислушивался и к Вольфу Мессингу, спасшемуся бегством из Германии, ибо был приговорён Гитлером к смертной казни за предсказание поражения от Советского Союза.

Когда над столицей нависла угроза, Сталин обратился за помощью к патриарху Московскому и всея Руси. Тот пошёл навстречу, но с непременным условием: освобождение из мест заключения церковнослужителей, открытие церквей и монастырей, закрытых атеистической властью.

Условие было тотчас принято и выполнено.

И был совершён крестный ход с иконой Казанской Божьей Матери вокруг Москвы.

И прозвучало из уст патриарха проникновенное Слово Божье к советскому народу, воодушевив его на ратный подвиг.

И снизошла защита Небес, оградив Москву от фашистских захватчиков неприступным барьером.

И ударили лютые морозы, губительные для гитлеровцев и привычные для сибиряков, подоспевших на защиту столицы своей Родины.

Разумеется, преувеличивать значение той реальной ирреальности и приписывать исключительную роль «генерала Мороза» в разгроме фашистов под Москвой излишне. Но и не следует, непозволительно игнорировать очевидность не подвластного нашему познанию мир.

В частности, что мы знаем о НЛО? Что это за неопознанные летающие объекты? А может, знаем, но умалчиваем? Газета «Труд» первой написала о летающих тарелках. И главного редактора тотчас сняли с работы. До сих пор туманном секретности окутан НЛО, потерпевший аварию (общепринятая версия) в 1947 над территорией США. Почему Америка так долго умалчивала об этом? Неужто удовлетворила просьбу Сталина, который в обращении к Трумэну убедительно просил не разглашать тайну НЛО – народу об этом знать не нужно!

До сих пор история с тем загадочным инопланетянином окутана информационным туманом, что лишь способствует распространению всевозможных версий и предположений.

Вообще, начиная с «ба-бах!» легендарного крейсера «Аврора», всё последующее время – сплошной туман и обман относительно как настоящего, так и прошлого. Особенно прошлого, которое постоянно переоценивается, порицается и отрицается.

Большевики в пух и прах разнесли царизм. А ведь царская Россия кормила мир хлебом. Царь и его правительство – жестокие кровожадные тираны? Тогда ради чего они помиловали своего «гробовщика» Ульянова-Ленина, отправив его в ссылку в Шушенское, где тот преспокойно продолжал «копать могилу» и ежемесячно получал от ненавистного ему режима эксплуататоров 18 рублей, на которые, между прочим, можно было купить шесть коров.

Сейчас всяк, кому не лень, ругает-порицает-проклинает былую власть коммунистов. Но ведь даже непримиримые враги советской власти признавали мощную поступь страны Советов. И не советские кинодокументалисты по заданию партии, а супружеская пара из Западной Германии Анелли и Андре Торндайк создали многосерийный документальный фильм «Русское чудо», через который красной нитью проходит удивление и восхищение советским народом.

Партия ЛенинаСталина выбросила на свалку истории памятники царям. Хрущёв сбросил с пьедестала Сталина, пытаясь сам туда вскарабкаться. Сбросили и его. И Ленина сбросили. Неужто маховик истории действует по принципу бумеранга? Судя по всему, именно так. А тем временем возводятся новые памятники. На месте и вместо былых.

Очень умный человек сказал: история нас учит тому, что ничему не учит. Иными словами, мы постоянно наступаем на одни и те же грабли – вместо созидания, разрушаем созданное предшественниками.


В огне брода нет

Отец ушёл на фронт, а мы в тревожном ожидании остались на старом месте – в доме на улице Горького. В нём кое-как и пережили половину оккупации. После перебрались в Мироновку, к дедушке по материнской линии.

Война началась для нас воем сирен. Лишь только сирена завывала, мы устремлялись в бомбоубежище – впереди мама, схватив меня в охапку, а брата за руку. Позади бабушка с котомкой и документами. Через некоторое время бомбардировки прекратились – в Киев вошли немцы. Фото- и кинохроника свидетельствуют: их встречали с цветами, преподнесли хлеб-соль.

Дедушка работал главным бухгалтером на сахарном заводе. Моя мама была его любимицей, особенно после смерти её сестры Нюси, умершей от скарлатины. Чтобы не заболела моя мама, дедушка не позволил ей быть на похоронах. По его настоянию мама ещё до войны окончила медицинский техникум, а после – институт.

В нашем доме квартировали немцы. Ничего угрожающего в их поведении не было. Напротив, будто и не солдаты вражеской армии. Приносили нам с братом конфеты, играли с нами. И всегда говорили о том, что у них тоже есть дети. Один из них садил меня и Юру себе на колени, играл на губной гармошке и плакал, вспоминая своих сорванцов.

Об этом мне рассказывала бабушка. Когда же я смотрел фильмы о войне или читал о ней книги, то никак не мог поверить, что такое могло было возможным. А наши игры в «войнушку», в которой «наши» непременно побеждали «фрицев», лишь усиливали моё неверие. Но не верить бабушке я никак не мог.

Сентиментальный немецкий солдат, квартировавший у нас, не вписывался в моё представление о немецко-фашистском захватчике. Но так понятен был сугубо по-человечески. Это был обыкновенный нормальный человек, на которого натянули военную форму, вложили в руки оружие и бросили в мясорубку войны.

Уместно упомянуть, что наибольший агитационный эффект на солдат противника производила советская листовка с изображением трупов немецких солдат на заснеженном поле. На этом фоне крупным планом – плачущее лицо малыша и всего лишь три маленьких слова: «Fater ist tod» («Папа убит»). Многие сдавшиеся в плен немецкие солдаты показывали именно эту листовку.

Также уместно рассказать и о том, как в Освенциме пятилетний венгерский мальчик отдал свой кусочек хлеба еврейской девочке. Увидев это, взбешённый офицер выстрелил в голову мальчика, но, видимо, сам Бог, поражённый этим проявлением средь концлагерного ада большой человечности в маленьком человеке, не позволил ему погибнуть. (Кстати, сохранились кадры кинохроники – советские врачи меняют перевязку на голове этого мальчугана).

Именно проявление неистребимой человечности и взбесило эсесовца. Именно моральным и духовным распятием Человека страшен и опасен не только фашизм – любой тоталитарный режим. И как важно, как трудно, но как необходимо человеку оставаться Человеком. Сложно это и в нынешнем мире.

– Кем ты хочешь быть? – спросила главного героя фильма «Форрест Гамп» его подруга.

– Самим собой, – ответил он.

Ой, что же тогда с тобой будет?.. – посочувствовала девушка.

Лишь маленький фрагмент диалога, но насколько глубокий.

Призыв «Всё для фронта, всё для победы!» был воспринят народом как должное. Эвакуированные заводы в кратчайшие строки давали продукцию. Подростки, дети, женщины, старики все стали за станки.

Это сейчас из-за нашего головотяпства вползло в реальность неуклюжее слово «долгострой». Судя по всему, его вскоре заменит слово «вечнострой».

Железная воля, строгая дисциплина, сознательный самоотверженный труд – вот чем жил тыл, вот составляющие грядущей Победы, в которую верил советский народ, невзирая на крупные неудачи в начале войны. Лозунг «Наше дело правое – мы победим» нашёл отклик в сердцах людей. И они делали всё возможное и даже невозможное для грядущей победы.

«Слава народу, чьё сердце из стали, слава народу, кующему сталь!». Это один из агитационных плакатов того времени, идейно глубоких и проникновенных, содержательных даже по цветовой гамме. Они по праву вошли в историю плаката.

С первых дней Великой Отечественной войны советский народ и его армия внесли существенные коррективы в гитлеровский план молниеносной войны. Расчёт на быстрое и сокрушительное поражение Красной армии оказался просчётом германского командования.

Доселе не изведавшая в Европе горечи поражений и не встречающая серьёзного сопротивления германская армия оказалась бессильной продолжить победоносное шествие. Головокружение от успехов исчезло, появилось сомнение не только в лёгкой и быстрой победе, но и в возможности повергнуть, поставить на колени «неполноценный дикий народ».

Судя по всему, засомневался и Гитлер. По его приказу группа тибетских монахов была доставлена на Эльбрус на предварительно подготовленную взлётно-посадочную площадку. Монахи-ясновидцы должны были с самой высокой горы Европы «увидеть» финал войны Германии с Советским Союзом.

Их предсказание «Война будет проиграна» повергло в ярость Гитлера, жаждущего услышать противоположное. Новоявленный властелин мира не мог и не хотел поверить в это. И тотчас отдал приказ расстрелять неугодных ему предсказателей.

Та же участь была уготована и Вольфу Мессингу за аналогичное предвидение.

Наивно и неоправданно утверждать, что абсолютно все наши сограждане проявили настоящий патриотизм. Были и предатели. Сознательные и такие, кто под страхом смерти служил оккупантам.

Были и те, кто встречал немецких солдат с цветами и хлебом-солью. А кое-кто полагал, что потомки великих немецких поэтов, музыкантов и философов не способны на жестокость и насилие.

Война есть война. Она диктует свои правила, одно из которых – в огне брода нет.

Судьбы тех, кто пытался всё-таки найти брод, как правило, трагичны, а их поступки трудно объяснить. Особенно, когда понятия «долг», «обязанность» вступали в противоречие с естественными чувствами. В этом отношении удивительна судьба эссесовца Палича, который служил в Освенциме. Там он влюбился в заключённую, более того, в еврейку – вещь для истинного арийца неслыханная. Как наказание, был отправлен на Восточный фронт, дальнейшая судьба Палича неизвестна.

Другой почти невероятный случай, рассказанный экскурсоводом Бухенвальда, можно истолковывать по-разному, но понять, объяснить необычайно сложно и непосильно. Да и сама бывшая надсмотрщица этого концлагеря Эльза Кох, о которой речь, вряд ли смогла бы язык «эмоцио» перевести на язык «рацио».

Во время службы в Бухенвальде у неё было странное, какое-то сексуально-патологическое хобби – обнаженной ездила по лагерю на белой лошади, прицельным взглядом выбирая из пленников своего избранника. Точнее, очередную жертву.

В тот день её проницательный взгляд прилип к атлетическому телосложению и красивому лицу Николая Смирнова, пленного капитана Красной армии. Она приказала его отмыть, откормить, после чего предложила ему любовь. Он отвёрг. Ни уговоры, ни угрозы – ничего не возымело действия. Капитан был неприступен. Более того, он плюнул ей в лицо. Взбешённая и по-женски предельно оскорблённая и униженная фурия распорядилась его убить, а сердце вырезать и забальзамировать.

В 1975 г., на тридцатилетие Победы, эта женщина посетила Бухенвальд и оставила записку: «Я вновь посетила Тебя, моё сокровище».

Война ставит общую отметину на всех. Но у каждого есть ещё и своя отметинка. О ней или умалчивают, или, напротив, вспоминают часто. Разные они, как и люди и их судьбы, откорректированные войной.


Мы за ценой не постоим

Факт, что после войны весной каждого года было снижение цен, говорит о многом. Как и тот, что в рабочих столовых хлеб лежал на столах свободно, то есть бесплатно. А ведь это был труднейший период: восстановление разрушенного войной хозяйства и одновременно – начало холодной войны, тоже требующей огромных средств. Но несмотря на это, жизненный уровень советских людей повышался.

В этом нужно отдать должное и Берии. При всех его негативах, он был всё-таки успешным хозяйственником и организатором. Наводящий страх на окружающих (даже Сталин его побаивался), жестокий и коварный – это Берия. Но сумевший в самый короткий срок организовать ядерный щит против уже разработанного американцами ядерного удара по СССР – это тоже Берия.

Другое дело, какой ценой. Неужто достижение цели оправдывает средства, а посему, если «нам нужна одна на всех победа – мы за ценой не постоим», как поётся в ставшей популярной песне из кинофильма «Белорусский вокзал».

Таковы были последствия культа личности Сталина, таков был социализм, на который нынче ощетинились так называемые «демократы». Что поделаешь, неспособные сами творить и созидать, они лишь лают на всех и вся. По сравнению с тем периодом нынешний экономический кризис – мизер. Однако делки от политики под маской «слуги народа» решили сыграть по крупному и козырными относительно повышения цен.

Преимущества социалистической системы сегодня демонстрирует коммунистический Китай. Мы же эту систему изуродовали. Недаром М. Горький в беседе с В. Лениным говорил о том, что страшно представить, в кого со временем превратятся и что натворят нынешние большевики.

Собственно говоря, с первого дня своего существования советская власть жила обманом. Лозунги «Фабрики – рабочим!», «Земля – крестьянам!» оказались блефом. Дальше – больше. И пошло-поехало. Про…бали страну! За державу обидно.

Я был большим коллекционером и знатоком анекдотов, за которые при Хрущеве преследовали. В конце 1970-ых годов «вещало» знаменитое и популярное «Армянское радио». Его анекдоты были очень остры и умны. Например, «Армянское радио» спрашивают, сколько будет стоить водка в 2020 году? «Армянское радио» отвечает: два юани.

Сейчас анекдоты не в моде. Да и не нужны они вовсе, ибо реалии нашей действительности – сплошной анекдот. Из серии чёрного юмора. Это ж надо так страстно и горячо любить «Україну-неньку», в чём во всеуслышанье клянутся лжепатриоты, чтобы довести её до такого критического состояния!

Сейчас – свобода слова. Кричи, открыто ругай кого хочешь и как хочешь – всё равно не услышат. А если и услышат – ноль эмоций. Благодать! Только вот улучшения жизни от этой благодати не видно, ибо что толку, если власть глуха.

Где-то в 1947 году моим родителям изрядно пришлось пережить за мою выходку – расшифровку СССР: Сталин серет солёной рыбой.

Сказануть такое во времена поголовного страха – равнозначно тому, чтобы быть причисленным к врагам народа. Малейшее неосторожное слово означало накликать на себя и свою семью страшную беду. Люди боялись. Тем более, что сексотов было предостаточно. А мои филологические изыскания относительно аббревиатуры СССР прозвучали в присутствии многих ушей.

К счастью, пронесло. Лишь с годами я посочувствовал своим родителям, понимая, что им пришлось тогда пережить.

Почему моя фамилия не по родному отцу – Домницкий? Как я уже говорил, он ушел на войну, и его след затерялся. Я искал его долго, куда только не рассылая всевозможные запросы. Встретились мы с ним в канун Старого Нового года 13 января 1960. Говорили долго и о многом. Он хотел, чтобы я носил его фамилию. Даже предлагал материальные блага. Я отказался. Согласись на это, я не только предал бы Костюкова, но и перестал бы уважать себя.

Отец моего биологического отца, а значит, мой дед, имел французские корни дворянского происхождения. Националист, он был большим человеком в УПА. Погиб во время перестрелки с «ястребками». Неделю его труп пролежал в канаве и лишь после был предан земле. Вскоре конфисковали большущий дом, где потом были детский сад и колхозная контора. А весь огород был продырявлен шомполами, но ничего не нашли. Искали золото. Было или не было оно – неизвестно.

Может, это тайна, которую мама и Домницкий унесли с собой. А также причину, почему Домницкий не вернулся к нам после войны. Когда я спрашивал об этом у мамы, она отвечала: спроси у Домницкого. Когда спрашивал у Домницкого, ответ был похожий: спроси у мамы.

Они ничего не объясняли и, что характерно, никто из них не обвинял друг друга, тем более, не лил грязь. Наверное, и правильно сделали – расстались без выяснений и взаимных обвинений. Это была их жизнь.

Возможно, что свою поправку в их отношения внесла война. Трудно предугадать, потекла бы наша жизнь несколько иначе, вернись Домницкий к нам, – лучше или хуже. Но то, что несколько иначе, – само собой разумеется.

Как бы там ни было, а было всё так, как и должно было быть.


Бетховен, Бах и Эдита Пьеха

После войны мы жили в Дымере, что примерно в 25-ти километрах от Киева. Мы – это наша семья: я, Юра, мама, Пётр Степанович Костюков, ставший её мужем и нашим отцом, и бабушка. Наша милая добрая бабуля Стефания Константиновна. Старший Костюков – заврайздравотделом, мама – заведующая амбулаторией, в тыльной части которой была наша квартира.

Доктор во все времена был окружён почётом и уважением. Доверие к врачам, как профессионалам своего дела, было огромное. Испокон веков на прием к доктору пациенты приходили с гостинцами: масло, сало, яйца, фрукты, а то и живность. Мама всегда ругалась с бабушкой, чтобы та никаких подношений не принимала.

По моим наблюдениям того времени, врачи материально уступали лишь фотографам. Кстати, первый велосипед в Дымере приобрёл местный фотограф, потом доктор. Та же «субординация» была соблюдена и при покупке мотоцикла и машины.

Между прочим, русская школа фотографии была подражанием для всего мира. В конце ХІХ – начале ХХ века своим мастерством поразил мир Карл Булла, родоначальник знаменитой династии фотомастеров. А как не упомянуть оставившего яркий след в истории советской фотографии Александра Родченко (1891–1956), основателя фотомонтажа и рекламы! Его работы обошли все крупные фотосалоны мира.

Вспоминая своё детство, я всегда поражаюсь тому, что можно назвать предопределением судьбы. Ещё ни разу не держа в руках фотоаппарат, я ощущал какое-то преклонение перед фотографиями, необъяснимое влечение к ним. Особенно – к старым. Я мог подолгу их рассматривать с неиссякаемым чувством удивления. А в слове «фотограф» особо выделял «граф». Как титул. И все фотографы казались мне людьми особенными, «графского» происхождения.

Ведь наша жизнь, рассуждал я, – это мгновения. Вот я есть только сейчас, но вот одна секунда, мгновение – и меня таким уже нет. То есть, я не изменился, я тот же, но всё-таки другой. А на фотографии человек может «оживить» себя, соединив в себе «я» ушедшее и «я» сегодняшнее. Точнее, сеюсекундное.

Приблизительно так я «философствовал». И как был приятно удивлён (скромность не позволяет добавить: и доволен, почти восхищён собой), когда через несколько лет обнаружил (неужто вновь случайность?) подтверждение своему детскому «философствованию» в поэтических строках И. Сельвинского:

Мы с вами – очертанья электронов,

Которые взлетают каждый миг,

А новые, все струны наши тронув,

Воссоздают мгновенно нас самих…

Так, значит, я, и ты, и все другие –

Лишь электронный принцип, дорогие, –

Он распадётся в нас – и мы умрём, –

Он где-нибудь, когда-нибудь сойдётся,

И «я» опять задышит, засмеётся

В беспамятном сознании моём.

Господи, подумал я, ведь это почти о её величестве Фотографии! Она – своеобразная визитка бессмертия. «Остановись, мгновенье! Ты – прекрасно», и оживи в глазах на фотографию смотрящего.

Предвижу снисходительную улыбку читателя, мол, я загнул уж больно. Что и не удивительно: всяк кулик своё болото хвалит. «Но оставим ненужные споры, я себе уже всё доказал…». Эта песня – ведь тоже «самореклама кулика». Но уверен: без таких влюблённых в своё призвание (в своё «болото») «куликов» жизнь была бы пресной…

Все праздники и семейные торжества или просто отдых проходили и праздновались одним коллективом.

Главврач санитарной станции Берта Борисовна всегда на наши с братом дни рождения дарила красивые книжки, «содержание» которых дополняла крупной купюрой. Она всегда была одна.

Постоянными гостями были наши крёстные, супруги Малашки. Он работал зав. сберегательной кассой, она – клерк финотдела. У них не было детей, поэтому они постоянно стремились к нам. Как всегда, с тортом и «Кагором».

Весёлое дружеское застолье, незаменимый, видавший виды патефон, танцы, песни… И поразительная атмосфера задушевности.

Костюков всегда был тамадой. И не потому, что «злоупотреблял служебным положением», то есть пользовался правом хозяина дома. Просто он был из тех, кого называют душой компании. Приятным голосом часто затягивал свою «фирменную»: «Я цыганский барон, я в цыганку влюблён…». А «на посошок», уже малость охмелевший, иногда пел популярную среди пацанов песенку-шутку, нарочито «акая»: «У попа была собака, он её любил, она съела кусок мяса, он ее убил. На гробу он написал: «У попа была собака…».

Поскольку эта песенка бесконечная, то Костюков говорил: «Пока не выпьем на посошок – буду петь. Поэтому давайте лучше пить».

Пить – пили, но пьяных никогда не было. Как тут не вспомнить анекдот о том, чем отличаются бывшие интеллигенты от нынешних.

Бывшие интеллигенты всегда до синевы побриты, слегка пьяны и весьма легко отличают Бетховена от Баха. Нынешний же до синевы пьян, слегка побрит и не может отличить Эдиту Пьеху от «Иди ты ...!»

Особенно запомнилась мне игра в лото, во время которой мы с братом едва не дрались за право вытягивать из мешочка бочонки и выкрикивать цифры. Во избежание «родственного кровопролития» бабушка предложила мудрый компромисс: один из нас вытягивает бочонки и молча передаёт другому для оглашения цифры. Новая игра – и мы с братом меняемся ролями.

Бабушка окончила три класса царской приходской школы. Польская дворянка, она знала несколько языков.

Мой прадед принимал участие в заговоре против Николая II. Заговор провалился, и он вместе с сестрой Геленой эмигрировал в Америку. Бабушка, пересилив страх, рассказала об этом незадолго до смерти. Ведь в то время всё скрывали. Особенно бдительным (язык мой – враг мой) следовало быть членам партии – чуть что не так, тотчас партбилет на стол. В лучшем случае.

Необычайно красочными, почти праздничными были воскресные базары в Дымере. Казалось, весь Киев торопился сюда – один за другим переполненные автобусы приезжали-уезжали. Везде и повсюду шум, гам, шутки-прибаутки, сопровождающие столь ответственный и почти торжественный процесс «покупаю – продаю». И всё это – в радость. И покупателям, и продавцам. Что подтверждала самыми различными голосами базарная живность – от протяжного мычания коров до задиристых петушиных окриков.

После базара – всегда приятное, почти ритуальное приготовление пищи, в чём и мы с братом непременно пытались принять участие, ибо так хотелось как можно быстрее попробовать всевозможной вкуснятины.

Ближе к вечеру будто весь Дымер и близлежащие сёла валом валили на стадион или ипподром. Там всегда кипели страсти. То ли футбол, то ли волейбол, то ли скачки. И непременно – буфеты. А вечером – кино. Полный зал.

Странно, но факт: тогда все хотели заниматься спортом, хотя не было условий. Сейчас есть условия, но нет стольких желающих.

В той жизни была объединяющая всех идея и уверенность в завтрашнем дне.


Интеллигент начинается с мухомора

Жили мы не тужили, нормально жили, даже хорошо. Хозяйство вела бабушка.

Много времени ей приходилось уделять мне. Я изрядно шалил, наказывали меня частенько. В основном ставили в угол на колени, а на полу – рассыпана гречка. Между прочим, в те и предыдущие годы – традиционный метод родительского воспитания трудновоспитуемых детей.

Юрик учился на «отлично», а я был, как тогда говорили, «хорошистом».

Сейчас понимаю, что нас воспитывали улица и бабушка. Это были крайне противоположные «воспитатели». Ветреность и подростковая «романтика», жажда приключений и подвигов с одной стороны. И мягкость, деликатность, ростки интеллигентности, даже аристократизма – от бабушки. Это она невольно приучила нас быть внимательными и чуткими к окружающему миру, постоянно напоминая, что всё вокруг – творенье Бога.

«Вот мухомор, – говорила бабушка. – Несъедобный гриб. Вредный и ненужный, казалось бы. Но ведь он – живой. Понимаете, живой».

А ведь в этих простых бабушкиных словах, над которыми мы посмеивались, ключ к пониманию тех, кого по праву можно назвать интеллигентом. Не образование, не титулы, не высокие звания определяют суть интеллигентности, а всего-навсего способность воспринимать окружающий мир как живой сложный организм. А самое главное – постоянно осознавать, что ты живёшь среди людей, что они всегда и везде рядом с тобой, что «людей неинтересных в мире нет, их судьбы, как истории планет, у каждой всё особое, своё, и нет планет, похожих на неё».

О какой интеллигентности нынче может идти речь, когда меркантильно озабоченные «интеллигенты»-самозванцы, причисляющие себя к элите, живут и действуют по принципу «свой не свой – на дороге не стой!» ради удовлетворения личных интересов.

Что поделаешь, таково общество в современном мире – общество потребления.

О том, что бабушка каждый раз перед сном, перекрестив внуков, то есть нас, читала молитвы, никто не знал. Не уверен, знали ли об этом мама и Костюков. Наверное, знали, но «не замечали».

По-моему, нет неверующих. Верят все, кто больше, кто меньше, а кто и до фанатизма. Ведь атеисты – это подпольные верующие. Даже воинствующие атеисты. Знал таких. Воюя с церковью и попами, они перед смертью просили, чтобы к их смертному одру пришёл священник.

По соседству жила семья, о которой говорили: штунды. Их сын Вася был моим одноклассником. Парень как парень, ничего необычного в нём и в его поведении не было, несмотря на это непонятное, слегка пугающее слово «штунды».

У него был очень строгий дед, все его невольно побаивались, но уважали и относились к нему с почтением. Хозяйственный был мужик.

Их скромный, тщательно ухоженный домик весь утопал в зелени и как будто источал уют. Бывая там, я всегда ощущал что-то близкое к успокоённости и смиренности. По крайней мере, предаваться озорным мальчишеским забавам не было никакого желания.

Особенно любил бывать у них на Троицу. С неописуемым наслаждением ходил по глиняному полу, густо усыпанному камышовыми листьями. Запах – прелесть.

Пятница – банный день. Сегодня не могу представить, как когда-то люди мылись в бане раз в неделю. Мама брала меня с собой. В памяти – густой жаркий пар, женские голоса, плеск воды, грохот тазиков. Кстати, мы всегда ходили со своим тазиком.

Обнаженные женщины как-то не остались в памяти. Возможно, именно тогда, в банном женском обществе, я получил какой-то мощный энергетический заряд восхищения женским телом и влечения к нему?

На центральной площади висела тарелка репродуктора, и под ним во время трансляции футбольных матчей с комментарием непревзойдённого Вадима Синявского собирались многочисленные болельщики.

Их невероятные рассказы о футболе и футболистах со ссылкой, как сейчас принято говорить, на «достоверные источники информации», поражали необузданной фантазией.

Наиболее расхожей была легенда о смертельной правой ноге Бутусова. Как даст правой по воротам – гол! Вратари боялись брать такие мячи. Ведь не один уже умер, пытаясь отразить смертельный удар. Поэтому Бутусову запретили бить правой и обязали выходить на игру с красной повязкой на этой ноге.

– Не красной, а чёрной, – уточнял чей-то голос.

– Какая разница: чёрная, красная. А пять вратарей – на смерть.

Да всё это враньё! – вступал в спор новый голос.

– Не пять, а восемь!

– Да не восемь, а семь!

А я о чём тебе толкую? Семь вратарей-мужиков и одна обезьяна-вратарь. Один и семь – сколько будет?

– Да не обезьяна, а шимпанзе. В Бразилии.

– Какая ещё Бразилия? Аргентина!

Для всех нас, пацанов, футбол был спортом номер один, вне всякой конкуренции. Играли на любых мало-мальски пригодных площадках, играли два на два, три на три.

А какие страсти кипели во время футбольных баталий улица на улицу! К игре готовились тщательно, отдавались ей сполна, на ушибы и травмы почти не обращали внимания – всё для победы! Наибольшие споры вызывали сомнительные голы, ведь ворот как таковых не было. Два камня или, в лучшем случае, две жерди – вот и все ворота. Да тут даже легендарный судья Тофик Бахрамов вместе с экстравагантным Колиной не определили б, был гол или не был, была «девятина», или мимо.

Мяч тех времён – это ЧТО-ТО. Тёртый-перетёртый, штопанный-перештопанный, он до последнего издыхания верой и правдой служил мальчишеским беспощадным ногам.

Если бы мальчишек того времени перенести на машине времени в нынешние спортивные магазины, что произошло? Наверное, тоже потеряли б сознание, как та советская женщина, впервые увидев обилие самых разнообразных колбас в обыкновенном европейском супермаркете.

Необычайное впечатление на сорванцов того времени произвёл трофейный фильм «Тарзан» с олимпийским чемпионом по плаванью Г. Мюллером в заглавной роли. Все мы подражали крикам Тарзана, пытались прыгать по деревьям с ветки на ветки, перелетать на верёвках, прыгать с шестом, преодолевая страх и запреты родителей.

Вскоре фильм сняли из проката. Дабы избежать детского и подросткового травматизма.

Ныне киномусор массово и массированно уродует юные души, что значительно страшнее. И всем пофиг.


Стать мужчиной в школьном туалете

Первое сентября 1948 года. Наконец-то первый раз в первый класс!

Кажется, я был единственный из первоклассников, кто пришёл в школу с настоящим портфелем. У всех были пошитые из полотна мешочки.

Море цветов, уйма народа, торжественная линейка… Директор школы в военном кителе без пагонов, спортивная выправка, руки во время выступления сжаты в кулаки – всё в нём говорило о строгости и дисциплине.

Через 56 лет я посетил тот школьный двор. Глядя на всё то же кирпичное здание школы, я вспомнил стихи К. Симонова: «А дом всё тот же и в жару, и в стужу, ему не то что нам – износа нет».

До сих пор помню свою первую учительницу – Марию Захаровну. А вот её лицо вспомнить не могу. Интеллигентной внешности, в очках, она напоминала скорее аристократку прошлых веков.

Однажды Мария Захаровна поинтересовалась, кто кем хочет быть после окончания школы.

«Я буду лётчиком!» – бодро и гордо ответил первый ученик. Следом – «Моряк!», «Танкист!», «Пограничник!» И в этом ничего удивительного – ещё свежа у памяти была прошедшая война.

Подошла моя очередь. Я стал в стойку, казалось, вот-вот взлечу, и с выражением, во весь голос произнёс: «Я буду артистом!»

Класс взорвался хохотом.

Даже сейчас, через много лет, я не могу объяснить, откуда и почему как-то вдруг появилась эта мысль. Может, это внутренний голос подсказал, что я не родился серой вороной.

Вообще, когда ребенок рождается, если он из материнских недр выходит в этот мир головой или рукой, то Судьба ставит невидимую отметинку, как он будет жить. Будет он бедным или богатым, больным или здоровым, счастливым или несчастным. Будто новорождённому Высшие Силы, образно говоря, вручают путевой лист. А вот как человек пройдёт предназначенный ему путь – зависит от него самого.

Шло время. Пёстрой чередой проходили дни и месяцы, лето сменяла осень, зиму – весна. Летом – футбол, зимой – лыжи и коньки, иногда санки. Вечерами игры в прятки и в войну. Со временем – игра на деньги в чеканку или пристенок.

Виртуозом этой игры был Лёха. Он очень плохо учился, его даже оставили на второй год. Но как изящно и красиво всех обыгрывал! У него всегда были полные карманы копеек, и мы ему завидовали.

Мы были дети улицы. А это – свой кодекс неписаных законов и правил. Скажем, у каждого из пацанов яблок дома было предостаточно, но следовало обязательно делать налёты на чужие сады.

В центре Дымера была небольшая площадь, очерчённая своеобразным треугольником: амбулатория, почта, магазин. Влево пойдёшь – до Иванкова дойдёшь и по той же дороге в нынешний Чернобыль попадёшь. Вправо пойдёшь – в райбольницу придёшь. Можно и к Днепру пойти – километров семь.

Мы почти каждый день отправлялись на Днепр. Но после нескольких утопленников родители запретили ходить туда. Пару раз я украдкой убегал, но потом бабушкина смекалка поставила окончательную точку на моей «самоволке». Бабушка всего-навсего прятала мою одежду, даже трусы. К моим услугам был лишь халат. В нём на Днепр ты не ходок, как бы призывно и соблазнительно не звучал зов друзей: «Славик! Выходи!».

Через неделю и вовсе перестали звать-соблазнять. Ведь в халате, что в смирительной рубашке, – «и ни туды, и ни сюды», как пелось в кинофильме «Волга-Волга». Правда, эти слова звучали после «а без воды…». Почти для меня была та песня.

Но вскоре меня достойно вознаградили за моё «безводное» заточение. На мой день рождения – 10 лет! – мамочка пригласила всех детей с улицы и угостила ведром мороженого. Радость для всех неописуемая! Я, как виновник торжества, на первый присест каждому наполнял мороженым бумажные стаканчики и вручал деревянную ложечку. После каждый обслуживал себя сам.

До сих пор помню тот вкус – вкус сообщества, дружеской компании и задушевности. Вкус, который с годами усиливался.

Я торопился взрослеть, а вот мои родные и близкие, мамочка и бабушка, как мне казалось, всячески тормозили моё взросление. Как же иначе следовало понимать то, что все мои одногодки ходили в брюках с обязательным приложением – ремень с пряжкой, а меня наряжали в короткие, чуть ниже колен штанишки, прикреплённые ко мне пуговичками и шлейками. А о такой роскоши, как тельняшка, я даже мечтать не смел. Как я ненавидел детские свои наряды!

Я действительно торопился взрослеть. И «повзрослел» в один день. В школьном туалете. Зайдя туда, я оказался в обществе курильщиков. Чтобы показать и доказать, что и я не лыком шит и уж, конечно, не сопливый пацанёнок – попробовал закурить. По сей день пробую. Видимо, уж больно «лёгкой» оказалась та рука, щедро протянувшая мне окурок.


Куда зовёт проклинающий судьбу бродяга

Летом 1951 года Петра Костюкова призвали в армию, и он попал в Читу. Были долгие приготовления и тяжёлые проводы. Мама очень плакала. Костюков, как мог, успокаивал. Обустроюсь, обживусь, говорил, и вас к себе заберу. Через год он приехал за нами, и мы начали собираться в дорогу. Много вещей пораздавали и подарили. Я очень жалел, что не смогли взять с собой чудесные напольные часы с очень мелодичным боем, большущими гирями и сверкающим маятником. Но особенно сожалел о картине в чёрной багетной раме. На ней – взлетающие с озёрной синевы в голубизну неба лебеди. В этом взлёте было что-то трепетное, щемящее, призывное… Я мог подолгу смотреть на взлетающих в небо птиц, и неосознанное желание куда-то лететь, мчаться, что-то свершать, творить всё более овладевало мною, будоража фантазию и усиливая мечтательность. Когда же взгляд останавливался на чёрной раме, мной овладевало тягостное чувство замкнутости, ограничения и преград. Эта рама особенно выделялась тогда, когда у меня что-то не получалось, когда родительское «нельзя» перечёркивало мои мальчишеские импульсивные желания.

Через несколько лет, посетив Дымер, я попытался отыскать эту картину. Не удалось.

Не помню, как доехали до Киева, где остановились у тети Гали, чем-то очень похожей на мать. Относительно родственников, то я до сих пор не могу разобраться, кто кому кем приходится. Пытался отыскать родственников и их детей, но это оказалось непосильным.

В Дымере все считали, что Костюков и есть наш отец, поэтому постоянно дискуссировали, на кого больше похожи мы: на маму или отца.

От тёти Гали нас на двух «Москвичах» отвезли на вокзал.

В Москву мы ехали в плацкартном вагоне, много пассажиров было в военной форме без погон. В соседнем купе ехал очень симпатичный старшина – вся грудь в орденах. К нему подсел сержант, но лишь после того, когда обратился к нему: «Товарищ старшина! Можно присесть?». Ничего особенного, казалось бы, в этом нет. Ну, обратился. Ну, присел. Даже, если просит у старшины разрешения расстегнуть воротничок. Ну и что?

А то, что была железная дисциплина, строго соблюдалась субординация. Это была армия Сталина, армия Жукова – это была Советская армия, армия-победитель.

Когда я служил в армии, то, будучи старшиной дивизиона, хотел внедрить тот истинный армейский дух.

В Москве – пересадка. Пользуясь случаем, мы посетили Красную площадь. Увидели Мавзолей, Кремль. После Дымера это походило на сказку. Было очень много людей. И все какие-то праздничные. Мы находились у памятника Минину и Пожарскому, как вдруг все оживились – прошёл слух, что сейчас будет проезжать Иосиф Виссарионович Сталин. Люди образовали своеобразный коридор. Костюков посадил меня на плечо. И действительно, вскоре показался кортеж машин. На подножках некоторых из них стояли люди в военной форме.

Все с уверенностью утверждали, что они видели Сталина. Поскольку его видели все, значит, его, то есть Сталина, я тоже видел. О чём после с гордостью рассказывал мальчишкам. И о Красной площади, и о Мавзолее. И о священном море, по берегу которого неизвестно куда бредёт обиженный судьбой бродяга. И чувствовал себя при этом то бывалым путешественником, то видавшим виды скитальцем, а иногда даже загадочным бродягой с сумой на плечах, песню о котором услыхал на берегу Байкала.

В поезде «Москва – Пекин» я, что называется, прилип к окну, от которого меня невозможно было оторвать.

Перед Байкалом села группа военных, из которых мне врезался в память один. Усы у него были, как у Будённого. Именно эти усы и отвлекали меня от окна на минутку-другую. Не помню лица военных, наших попутчиков. Но всё-таки такое ощущение (почти из очевидного– невероятного), что мне удалось сфотографировать их внутренне, то есть о них у меня осталась эмоциональная память, если позволительно так выразиться. Память об участниках войны, которые с гордо поднятой головой несли звание освободителей и победителей.

Меня привлекало и удивляло всё увиденное, всё было необычайно интересно. Я был поражён, какая огромная и прекрасная наша Родина. И представить тогда не мог, что многие из городов, мельком заглянувшие ко мне через вагонное окно, сыграют в моей жизни значительную роль.

В дороге мы познакомились с семьей, которая ехала в город Борзя, расположенным намного дальше, чем уже наш Хадабулак, с которым нам предстояло породниться на правах его жителей.

Мужчины поспорили относительно того, вовремя или нет прибудет в Иркутск наш поезд. Педантичный Костюков, разумеется, утверждал: прибудет минута в минуту. Чем закончился этот спор – не знаю. Не исключено, что он так и не был разрешён, или о нём попросту позабыли, увлечённые распитием расхваленного соседом чая. Вся прелесть его в том, что вода вскипячённая на знаменитом черёмховском угле.

Видимо, этот чай и впрямь был особенным, ибо мои родители и наши попутчики почти всю дорогу «гоняли чаи» и непринуждённо беседовали.

Моё же внимание было приковано к деревянным домикам, наполовину вросшими в землю, деревянным тротуарам и резным ставням и окнам.

Когда проезжали Иркутск, я никак не мог понять, как это может быть два Иркутска – Первый и Второй.

Все пассажиры с нетерпением ожидали свидания с Байкалом. Ещё не рассвело, а вагон уже не спал – вот-вот будет «священное море, священный Байкал». А поезд будто умышленно оттягивал встречу с ним.

Но вот наконец Он, Байкал.

Я жадно впитывал широко открытыми глазами что-то необычайно блестящее, огромное, бесконечное и величественное. И не знаю, показалось, нафантазировалось ли мне, или это действительно было – взлетающие, как на картине, в голубизну неба лебеди. И никакой рамки-ограничения.

И вдруг под гитару зазвучал хрипловатый мощный голос: «По диким степям Забайкалья, где золото роют в горах, бродяга, судьбу проклиная, тащился с сумой на плечах». И тотчас почти весь вагон подхватил эту исконно русскую песню.

Я, десятилетний пацан, был потрясён звучанием этой песни под перестук колёс на берегу священного Байкала, звучанием, в котором воедино слились мощное величие и величественная мощь общего душевного порыва. Без этого единения и взаимообогащения величия и мощи, этих двух крыльев души, народ обречён на духовное прозябание и деградацию, невзирая даже на новейший технический прогресс.

Наш поезд прибыл в Читу, куда в прошлом году был направлен П. Костюков и где формировали команду в Корею.* Но и здесь нужны были врачи, и моего отца оставили в распоряжении Забайкальского военного округа по распоряжению Д. Лелюшенко,** насколько я мог понять из разговора взрослых.

В конце 1970-ых годов первый секретарь Тернопольского обкома партии Иван Ярковой на одном из партийных съездов познакомился с генералом армии Дмитрием Лелюшенко и пригласил его в Тернополь. Приглашение было принято, и вскоре легендарного военачальника тепло встречали тернопольчане. Я в то время был «обкомовским летописцем», поэтому визит такого почётного гостя уж никак не мог не запечатлеть.

Мне удалось передать живость непринуждённой беседы И. Яркового и Д. Лелюшенко. Ночью напечатал два портрета, примерно 60 на 70 см., натянул мокрые отпечатки на многослойную фанеру. Высохшие фотографии была натянуты как струна. Свой авторский автограф не поставил: постеснялся.

Первому секретарю моя работа очень понравилась. Особенно органичное сочетание увешенной орденами и медалями груди генерала с его очень выразительным лицом.

Дважды Герою Советского Союза Д. Лелюшенко фотография тоже понравилась. Он, отметив оперативность, поблагодарил меня, крепко, по-мужски пожав руку. В ответ я высказал огромную благодарность, что он в те далёкие годы не направил моего отца в Корею.

Он признался, что не помнит такого случая.

– Главное, что мы помним, – ответил я.

______

*Коре́йская война́ – конфликт между Северной Кореей и Южной Кореей (1950–1953). Часто этот конфликт времён холодной войны рассматривается как опосредованная война между США и их союзниками и силами КНР и СССР. СССР отправил на Корейский полуостров части ВВС и многочисленных военных советников и специалистов.

**Лелюше́нко Дми́трий Дани́лович (19011987) – советский военачальник, дважды Герой Советского Союза.


Адам, Ева и кочегар

Наконец мы прибыли в пункт нашего назначения – на станцию Хадабулак. Маленький вокзальчик, какая-то техника на платформе, удар колокола, извещающий, что поезд может продолжать путь прямиком в Китай.

Нас встретили старшина и солдат. Старшина был из Молдавии. До армии фельдшером работал. Солдат тоже издалека. Да и мы ведь не из соседней деревни сюда прибыли. И подумал тогда: этот край зовётся Дальний Восток потому, что почти все здесь издалека.

Квартира уже была приготовлена. Общий коридор, общая кухня и две комнаты – очень большая и маленькая. Солдатские кровати, табуретки и стол. На кухне я впервые увидел керогаз.

Мы с Юриком вышли на улицу. Рядом был одноэтажный домик. На табурете сидел подполковник, курил и очень кашлял. Кашель был сухой.

Как мне хотелось подобрать окурок и почувствовать, впитать в себя горький аромат дыма! Ведь в поезде не пришлось курить. Вообще-то, окурки собирались довольно просто: накалывали на палку с острым гвоздём на конце. На первый взгляд просто. Но без ловкости рук и меткости глаза уж никак не обойтись. Когда я стал почти взрослым (где-то в седьмом классе), бабушка давала деньги на сигареты, всегда причитая одно и то же, мол, дед всю жизнь курил и не мог бросить, и ты туда же. Ее слова оказались пророческими.

Подполковник чинил бредень. Он был заядлый рыбак. От него услышали, что вокруг Хатабулака – множество озёр и в них изобилие рыбы. Сазан, сом, таймень, щука… Он так увлекательно это рассказывал, что я тотчас загорелся желанием стать рыбаком.

Часто вспоминаю, как чудесно бабушка готовила фаршированную щуку. Но я больше всего любил, если можно так назвать, фарш из моркови и лука.

Хатабулак поразил нас изобилием продуктов, среди которых мое внимание тотчас привлекли апельсины и мандарины.

Не такой он уж и дальний, этот Дальний Восток, – взбодрил Костюков переселенцев, то есть нас.

Одежда и обувь – в основном китайские. Мама купила цигейковую шубу, она её очень любила и разве что летом не носила. Шубу дополняли непременные атрибуты – берет и муфта для рук. С Костюковым у них были макинтоши.

Соседями по коридору оказалась очень милая и доброжелательная супружеская пара. Детей у них не было. Как и большинство офицерских жён, Нина Петровна, она же Ниночка для всех и тётя Нина для меня, не работала. Но скука ей была чужда – соседка увлекалась фотографией.

До сих пор не могу понять, где и как она доставала крайне дефицитные тогда пленки, проявители, закрепители. Да и условия для фотодела не ахти какие. Единственная «осветительная аппаратура» – окно. Но она творила великолепнейшие фотографии, сделанные трофейным немецким фотоаппаратом.

Только сейчас понимаю, что так и должно было быть – или это фотография кружилась вокруг меня, или по мановению судьбы я с детских лет соприкасался с ней, попадая в её волшебный мир.

В Хатабулаке я познакомился со своеобразным изобразительным искусством. Не в картинной галерее, не в музее, а в… бане. Если женская баня как бы внесла в меня эротический заряд на уровне подсознания, то мужская баня предоставила мне возможность познакомиться с уникальными творениями народно-мужского творчества.

Это был атлетического телосложения мужчина. На его попе красовалась большая татуировка: на левой ягодице – паровозная топка, на правой – голый кочегар с лопатой. При ходьбе, в такт шагам, кочегар бросал уголь в топку.

А вот обладателем непревзойдённого «шедевра» оказался высокорослый здоровяк с по-мужски красивыми плечами и развитой грудью: на одной стороне груди – запретный греховный плод Евы, а с другой стороны – огромных размером плод Адама. И стоило мужчине поднять руки и свести их вместе перед собой, как плоды Адама и Евы устремлялись друг к другу под восторженные возгласы зрителей.

После общения с уникальным искусством и баньки не грех было и выпить. Популярным и действенный был совет, приписываемый Петру Первому: «После бани хоть кальсоны продай, но сто грамм выпей».

Эти «банные» впечатления детства, уверен, не случайно врезались в мою память. Как информация к последующему размышлению о зыбкой грани между эротикой и порнографией, о разграничении пошлого и прекрасного, о восприятии и изображении обнажённой женщины не как «голой бабы», а как изумительного творения Природы.


Когда говорят пушки, девочки не рождаются

Мирная будничная жизнь шла своим чередом. Но скучать не приходилось – время от времени разнообразные жуткие слухи будоражили всех. То о жестокой и неуловимой банде «Черная кошка», то о человеческих ногтях в котлетах…

В один из осенних дней Дымер заполонили милиция и военные. Овчарки обнюхивали всё вокруг больницы. Проверялись машины. Дымер пребывал в напряжении, переполненным всевозможными слухами. Говорили: всё это из-за того, что куда-то пропал главврач Харченко, а его жену якобы задержали на границе. Что сам Сталин приказал найти главврача живым или мертвым. Какая-то женщина сказала, что ночью слышала гул самолета, после чего и она исчезла вместе с военными.

В тот вечер родители с друзьями играли в лото, смаковали «Кагор», непринуждённо беседовали, немножко танцевали под «фирменные блюда» патефона – «Дунайский вальс» и «Амурские волны». Гости разошлись, и нас с братом начали укладывать спать. Бабушка нас перекрестила и помолилась.

Но вскоре раздался громкий и нетерпеливый стук в ставни. После возбуждённой словесной перепалки с неожиданными визитёрами нас с братом посадили в угол. Мама с бабушкой – в слезах. Костюков начал со всеми прощаться. Маме сказал: береги себя и детей.

Костюкова увезли в ночь без всяких объяснений. Оказывается, перед этим он попал в критический переплёт: или жизнь – или смерть. Притом, смерть всей семьи. А произошло вот что.

Ночью не то оуновцы, не то просто бандиты, отоварившись свиньями, возвращались в лес. Одна из свиней вырвалась и, убегая, подорвалась на мине. Взрыв зацепил и старшего группы. Нужна была медицинская помощь. Вот и обратились хлопцы к Костюкову: или ты, давший клятву Гиппократа, идёшь спасать раненного, или быть тебе сожжённым вместе с твоим домом.

Костюков не оказал помощи. В ней уже не было надобности. По прибытии на место взрыва ему осталось лишь засвидетельствовать смерть.

10 апреля 1950 года «нашего полку прибыло» – у нас с Юрой появился братик Валерик. И вновь мама хотела, ну уж очень хотела девочку!

Вот если бы известная песня Нани Брегвадзе «Если женщина просит» появилась до рождения Валерика, возможно, желание мамы исполнилось бы. Да и моё ожидание оправдалось бы. Ведь разговоры о предстоящей покупке сестрички были главной темой. Поэтому я у бабушки выпросил денег и купил маленькую куколку.

Костюков, сияя от счастья, всё-таки не был эгоистом. Напротив, пытался в шуточной форме смягчить разочарование мамы, объясняя рождения мальчика… международным положением: известный афоризм «Когда говорят пушки, музы молчат» он перефразировал на «Когда говорят пушки, девочки не рождаются».

На первый взгляд – шуточный экспромт. Но со временем я начал замечать, насколько человек привязан к своему времени, которое непроизвольно сказывается на его мировосприятии. Ведь этот перефраз Костюкова прозвучал под грохот пушек в Корее – там полыхала война.


В плену у Кощея Бессмертного

Читать я любил сё детства. Однажды среди книг домашней библиотеки мне попалась «Гойя» Л. Фейхтвангера. Чёрно-белые иллюстрации произвели на меня удручающее впечатление: «Сатурн, пожирающих своих детей», «Сон разума рождает чудовищ», «Шабаш ведьм»…

Эти жуткие и отталкивающие существа были необычайно похожи на всяких чудищ-юдищ, увиденных мною в киносказках. Вообще-то сказки я любил, даже очень. Но добрые, светлые. А вот к разным там страшилищам, хоть и побеждённым, душа не лежала. Особенно после фильма о Кощее Бессмертном, в котором меня неприятно поразили его дворец и уродливые слуги – непонятное ощущение чего-то тёмного, грязного и уродливого осталось у меня. И не удивительно, что картинки из «Гойи» я воспринял как дополнительную иллюстрацию царства Кощея Бессмертного.

Я уже хотел закрыть книгу, как вдруг увидел голую женщину – это была «Маха обнажённая». Доселе я, пацанёнок, ничего подобного не лицезрел. Потрясение – огромное. Что именно тогда чувствовал и ощущал – не помню. Но смею утверждать: в этом было что-то магнетическое. После этого с замиранием сердца и трепетом я регулярно рассматривал «Маху обнажённую». И всё больше удивлялся, почему она оказалась среди этого кошмара, в этом царстве Кощея Безсмертного. Заодно просматривал и другие картинки-страшилки, к которым привыкал.

За этим греховным занятием меня и застала мать. Не помню, что она говорила, но мне было очень стыдно из-за моего, по определению мамы, «ужасного бесстыдства». И если доселе я удивлялся, как и почему в царстве Кощея Бессмертного оказалась обнажённая женщина, то после маминого воспитательного мероприятия следовало понимать: голая женщина есть порождением этого царства. Как и воплощением настенной грязной живописи в грязных туалетах, как и вдохновителем скабрёзных побасенок безусых «ветеранов секса» о траханье.

Вскоре после моего разоблачения мамой меня ожидало потрясение под трибунами стадиона, под которыми мы сквозь щели смотрели под юбки женщин-болельщиц.

Без трусов! Настоящая! Палочкой можно достать! – равнозначно колумбовому «Земля!» оповестил нас Серёжка. Мы бросились под трибуны. И я увидел То, что изображалось на стенах туалетов, заеложенных фотографиях и картинках – вулканично-греховный таинственный островок. Неужто это и есть в реальности маленький чёрный треугольничек обнажённой Махи? Что-то морщинистое и отвратительное, маслянистое и гадкое неподвижно зависло надо мной. Неистово стучало сердце, меня бросило в жар, мелкая дрожь пробежала по всему телу. Из оцепенения меня вывели толчки ребят – каждый порывался поближе рассмотреть диво.

И дивные дела творились со мной после этого – длительное время на всю женскую рать я невольно смотрел будто через ту щель. Это было как наваждение: неужели у них тоже Такое? Особенно мучительно больно и неприятно было осознавать, что и у девочек, которые мне нравились, тоже Такое. Подсознательно успокаивал себя: у них хоть и Такое, но всё-таки Не Такое.

Как бы там ни было, но и чёрный треугольник Махи, и туалетная живопись, и увиденный под трибуной «натюрморт», и Такое – Не такое, и чудовища из «Гойи» – всё слилось в нечто единое и целостное.

Естественные, природой данные половые инстинкты входили в моё и моих сверстников сознание как нечто грязное, но ужасно притягательное и соблазнительное от томительно-сладкой истомы желания. Особенно после того, когда во сне впервые явилась женщина и я проснулся с мокрыми трусиками.

В кругу же старших пацанов проходил «теоретический курс молодого бойца сексуального фронта». Тогда-то и услыхал как девиз настоящего мужчины: «Жизнь прожить следует так, чтобы оставить после себя горы пустых бутылок и толпы соблазнённых женщин».

Постепенно теорию дополнили практическими занятиями, выбрав надлежащие «наглядные пособия» – не по годам развитых девчонок. При первом удобном случае мы набрасывались на них, давая волю бесцеремонным рукам, а после «набега» – языкам: каждый взахлёб делился успехами и ощущениями. Пай-мальчики и отъявленные хулиганы, маменькины сыночки и герои педагогических трагедий, общепризнанные вундеркинды и засекреченные дебилы – все объединялись на основе солидарности, равенства и братства в наглом порыве к девичьим запретным снадобьям.

Характерно, что мы непроизвольно делили девчонок на тех, кого можно зажимать, а кого не то что нельзя, а просто как-то невозможно, они, мол, не такие. Соответственно, одни предназначались для сегодняшнего траханья, а другие – для завтрашней настоящей любви. Любви к чистой и непорочной девушке. «Мы трахаем одних, любим других, женимся на третьих», – припомнилось услышанное через годы.

Моё искажённое восприятие женского пола не позволяло мне представить девчонку, которая мне нравилась, в своих объятьях, а уж тем более в интимных сценах, какие разыгрывали со мной возбуждённая фантазия и эротические сны. Это казалось чем-то грязным, оскорбительным и неприемлемым для моей дамы сердца. Мечтатель и фантазёр, я представлял себя этаким знаменитым, отважным, всенародно признанным добрым молодцем, рядом с которым в лучах доблести и славы – его бестелесная прекрасная царевна с личиком моей Джульетты. В то же время непристойные, но сладкие видения безликого женского тела всё чувствительнее будоражили и возбуждали меня. Не удивительно, что сладкие грёзы души и гипнотический зов тела воспринимались как нечто взаимоисключающее. В мальчишеское сознание обнажённое женское тело входило воплощением чего-то постыдного. Не говоря уж о сексе.

Но природа брала своё. Влечение души и тела приходили к одному знаменателю, соединяя в избраннице сердца влюблённого юноши личико Джульетты и тело обнажённой Махи. Однако психология пленника Кощея Бессмертного всё-таки сказывалась – секс по-прежнему воспринимался чем-то аморальным, отчего возник своеобразный кодекс доблести юноши и чести девушки.

Довольно часто следование этому кодексу ставало причиной трагедий многих девушек, разделивших с любимым и любящим сладкий плод грехопадения. Увы, не все Ромео после половой близости остаются всё тем же Ромео. Многие «после того» чувствуют себя новоиспечённым Ловеласом. В духе кодекса доблести юноши, записывающего на свой счёт донжуановский балл. И они не прочь напомнить подруге: «Любовь начинается идеалом, а заканчивается под одеялом». А чтоб окончательно «утешить» соблазнённую и покинутую, могут даже стишок прочитать. В духе кодекса чести девушки:

Твоё имя – Позор! Вспомни прошлое всё,

Как любил я тебя, целовал так безумно и страстно.

Я клялся в любви, уверял, говорил:

«Ты не бойся меня, я не брошу тебя».

Но не надо было мне доверяться.

Ты мне вся отдалась, твоё имя – Позор!

Я тебя разлюбил, дорогая!

Я хотел лишь узнать и тебя испытать,

Как относишься ты к своей чести.

А теперь, дорогая, я должен сказать:

Недостойна ты слова «Невеста»!

В этой примитивной «поэзии» – суть психологии и нравственного облика пленника Кощея Бессмертного. Отдавшись в порыве всепоглощающей страсти, девушка в представлении новоиспечённого Ловеласа переходила в разряд падших, склонных к б…ству женщин. Даже женившись на соблазнённой, но не покинутой им, он во время супружеских боёв местного значения пускал в ход всё то же обвинение, мол, если ты до до марша Мендельсона мне отдалась, значит, ты и есть потенциальная б… .

Не избавившись от рецидивов психологии пленников Кощея, женщины и, в первую очередь, мужчины превращаются в закрепощённых предрассудками сексуальных инфантов, исполнителей супружеского долга. И тем обрекают себя на сексуальную неудовлетворённость. А это – мина замедленного действия.

Секс – это импровизация, новизна, творчество. Это, как выразилась одна женщина, «музыка души от сладострастного слияния двух тел». Без этого сексуальная жизнь превращается в сплошной «Собачий вальс». А это – прелюдия к супружеской измене, к расторжению брачного союза, к распаду семьи.

Не об этом ли мини-дискуссия мужчины и женщины?

Люди должны быть здоровыми и сильными, нет ничего чище здоровых физиологических инстинктов. Я не боюсь говорить об этом открыто. Все остальное – химеры, выдуманные растленными буржуазными демократиями и сталинским режимом. Надо освободиться от стыдливости, это тоже химеры. Разве в постели с мужем, отцом дома я не могу наслаждаться силой любви так же, если бы он был первый, второй, третий?

Что вы имеете в виду? Сегодня с одним, завтра с другим, а послезавтра с третьим? Это гнусно, семья – свято и незыблемо. Женщина хуже злодея.

– Желание произвести лучшее впечатление на мужчину – тоже уловка. Женщина древняя как миф.

Женщина сначала патоку разведет, а потом скрутит тебя с твоим другом, если у тебя силенок поубавится. Вообще, все хорошее и плохое в мире было от женщины.

Если мы с мужем сможем любить так, как нам захочется, измен не будет! Женщины уходят к другому мужчине в поисках силы. Вы, вероятно, не согласны со мной? – обращается более к телезрителю, чем к собеседнику эсэсовка Барбара Крайн в телесериале «Семнадцать мгновений весны». Её оппонент – солдат Хельмут, спасший (напомню сюжет) радистку Кэт и её ребёнка.

С Барбарой можно не только не соглашаться, но и категорически отрицать и порицать её слова, ведь это говорит эсэсовка. Но всё-таки следует уточнить: это высказывает прежде всего женщина. И в её словах, по-моему, есть рациональное зерно. Склонен думать, что так считают и авторы фильма. А чтобы уберечь это «зерно» от цензуры, вложили его в уста отрицательного персонажа, воспользовавшись уникальным приёмом рассказчиков политических анекдотов. Чтобы обезопасить себя от обвинения в идеологической подрывной деятельности, они приступали к анекдоту после преамбулы-возмущения: «Вы представляете, одна сволочь ужасную гадость рассказала!»

На чудные времена припали моё трепетное детство, моя подростковая взбалмошенность и вулканизирующая юность. Да, чудные были времена – изрядно начудоюдили борцы за чистоту морального облика советского человека. С размахом. Скажем, даже глухие африканские племена узнали, что в СССР секса не было.

А вот любовь – была! Своя, особенная – советская! Без секса, ибо любовь и секс – несовместимы. Какую же любовь предлагали и декларировали у морально-нравственного руля стоящие и в «светлое будущее» смотрящие?

Была выведена этакая формула любви по законам социалистического общества, массово тиражирующих высокоидейных созидателей нового мира, у которых «вместо сердца – пламенный мотор». Согласно этой формуле, определялся и объект любви с перечислением «достоинств, рождённых новым общественным строем». Соответственно, появлялись своеобразные предписания-шаблоны. Например, «Кого любить?». Прочитали и не поняли? Пожалуйста, «Ещё раз о том, кого любить».

Эти указания не что иное, как главы из книги философа В. Черткова «О любви». В ней же читателю предлагается своеобразный комплект достоинств объекта «настоящей» любви, расположенных по значимости: «общественное положение жениха и невесты»; образование; трудолюбие; «нравственные и умственные достоинства». И как придаток – «учитываются в той или иной степени и физическая красота».

И такое исковерканное, иезуитское трактование любви предназначалось для широких масс! Нашлись и глашатаи сего маразма.

Можно ли путём рассуждений в течение нескольких минут раз и навсегда распрощаться с прошлой любовью как с непростительным заблуждением и тотчас влюбиться вновь? Оказывается, можно. Достаточно настроить свой мыслительный аппарат, как это сумел сделать главный герой повести Д. Ерёмина «Семья» Павлик, на три прыжка: прозрение–презрение–исцеление. И даже нужно, ибо это прощание со старым сонным миром, выразителем которого была Соня. И оказывается, что это вовсе не любовь была, а «горькая влюблённость», которая доселе «мучила и унижала» несостоявшегося Ромео. А вот любовь к Свете (воплощение светлого мира) «делала Павлика добрым, сильным, здоровым». Произведя скоропалительную переоценку амурных ценностей, герой бьёт в литавры: «Немощь и скудность какая! – ликовал и сердился Павлик. – Подальше отсюда, подальше! С комсомольцами-друзьями на целину! На широкие улицы! На стадион и катки! В парки культуры и отдыха, за город! Трудись, помогай стране! Двигайся вместе со всеми по дальним дорогам, плыви рука об руку вместе со Светой на гигантском корабле Родины, к заветным целям!»

Не без улыбки прочитав подобное, невольно засомневаешься: при здравом ли уме и и трезвом сознании написан сей навигатор любви?

К сожалению, подобная книга – не исключение, а типичное явление того времени. И не только в литературе столь примитивно трактовалась любовь, а во всей гуманитарной сфере пятидесятых–начала шестидесятых годов. Этакой социалистический Амурчик со стахановским отбойным молотком вместо стрелы, пронзающей сердце дамы сердца Казановы-Стаханова, извините, дамы пламенного мотора стахановца Казановы.

Ретивые бдители нравственного облика советского человека подобную ересь подавали как истину в последней инстанции. Не согласен, сомневаешься, думаешь иначе? Ты – враг. «Кто не с нами, тот против нас». (Как они напоминают современных правых радикалов с их пещерным национализмом!).

Не могу не вспомнить, с каким трудом выходили в свет книги и фильмы, в которых, что называется, жили и любили реальные люди с естественным проявлением и переплетением сложных чувств.

Вошедшие во всемирную киноклассику «Летят журавли» подверглись нашими идеологическими держимордами резкому осуждению: главная героиня фильма Вероника порочит образ советской женщины, ибо, любя ушедшего на фронт главного героя, не сохранила девичью честь, отдавшись отрицательному персонажу.

Ополчились официальные чистоплюйчики и против фильма «День счастья», ведь он – о, ужас! – популяризирует развод и тем разрушает советскую семью, которая есть ячейка государства. Много обличительных стрел выдержал фильм «А если это любовь?» с юной Жанной Прохоренко в главной роли. Не только искреннюю и чистую любовь героини растоптали – душу её испепелили «во благо» подрастающего поколения. А «Доживём до понедельника»? В сочинении на тему «Что такое счастье?» девочка искренне написала, что для неё счастье – благополучная многодетная семья. И тем вызвала возмущение учительницы-ханжи.

Да, сложное было время. Но всё-таки сквозь железобетонные идеологические каноны пробивались реальные чувства реальных людей. Можно противостоять Природе, но подчинить её невозможно. Примечательно в этом отношении начало романа Л. Толстого «Воскресение»:

«Как ни старались люди изуродовать землю, забить её камнями, чтобы на ней ничего не росло, но всё-таки весна торжествовала – всё оживало, зеленело, тянулось к солнцу. Но люди … не переставали мучить себя и друг друга. Люди считали, что священно и важно не это весеннее утро, не эта красота мира божия, данная для блага всех существ, – красота, располагающая к миру, согласию и любви, а священно и важно то, что они сами выдумали, чтобы властвовать друг над другом».

Вспоминая те далёкие года, мне иногда трудно поверить, что такое сумасбродное давление на умы и души действительно было. Но такое было. Расскажи об этом современному молодому человеку – не поверит. А если и поверит, то «преданья старины глубокой» охарактеризует одним словом: маразм. И я ничуть не удивлюсь. Как не удивлюсь и тому, что грядущее поколение маразмом назовёт то, что ныне владычествует в информационном пространстве – сплошное «трах-трах» и «бах-бах». Ведь до настоящего слияния души и тела людям ещё шагать и шагать. И я буду счастлив, если моё творчество хоть немножко ускорит их шаг.

А пока я до сих пор удивляюсь, как не оказался пленником царства Кощея Бессмертного? Как смогли мои фотомодели не только увидеть свет, но, прошагав по СССР и теперешнем СНГ, странах Европы и произведя фурор под куполом Верховной Рады, воспеть величественную красоту Женщины. А главное, предложили всем нам, отбросив ханжество и предрассудки пленников Кощея Бессмертного, по-новому воспринимать естественную природу человека и тем поднять себя, свою личную жизнь на более высокий духовно-нравственный уровень.

Это не голословное утверждение. Есть на то основания. Их много и они разные. Взять хотя бы «подарок» незнакомой юной женщины, робко переступившей порог салона.

Как будем фотографироваться? – встретил я её трафаретным вопросом.

Я пришла не фотографироваться, засмущалась она. – Я просто хочу поблагодарить вас.

– За что? – удивился я.

За ваши работы. Большое спасибо за них. Понимаете, они… если б не они… ваша выставка – это… раньше я и муж… мы так признательны…

Не в силах изъясниться и всё более смущаясь, она протянула мне большой конверт:

– Вот, прочитайте и всё поймёте.

С тем и ушла. В конверте был рассказ «С весной по жизни».

Читая и перечитывая его, я почти физически ощущал нежное дуновение тёплого весеннего ветерка. «Спасибо за весну», – мысленно благодарил я незнакомку. И снисходительно улыбался, вспоминая, что был фильм именно с таким названием. Господи, думал я, как над нами довлеют стереотипы. Благо, что хоть осознаём это. А посему есть надежда, что наши души с приближением весны избавятся от зимней спячки. Дай-то Бог.


С весной по жизни

(Рассказ Незнакомки)

Казалось, что всё вокруг, обласканное утренним весенним солнцем, излучало нежную и, одновременно, мощную энергию – нежно-зелёные, будто светящиеся листики деревьев, расправивших плечи-ветви; лёгкое дуновение ветерка, заигрывающее с украшенными бриллиантами росы стебельками юных травинок; божественно-прекрасное небо. Ликует душа.

Почти райская благодать, отметил про себя Александр, впитывая в себя этот чудесный многогранный весенний мир. Серебро на висках и лёгкая паутинка морщинок на лице придавали его облику солидности. Лишь глаза теплой сини всё такие же – время не властно над ними. Немного задумчивые, с лёгкой светлой грустинкой, но по-прежнему живые и молодые. Высокий, статный, с той неброской мужской красотой, которая может до глубины души взволновать чувствительные женские сердца. Но покорять женский пол он никогда не стремился. Напротив, старался держать дистанцию. И не только потому, что был однолюбом.

Его завораживало и пленяло совсем другое. «Наш скульптор», – говорили о нём коллеги и друзья, отдавая должное его таланту. Не представляя себя вне своего творчества, он отдавался ему сполна. Большие и маленькие, замысловатые и совсем простые, изящные и почти ювелирной работы деревянные статуэтки составляли созданный его руками и сердцем неповторимый мир. Но этот мир становился прекраснее благодаря самой дорогой для него женщине – жене. Когда заходила речь о его творчестве, он представлял её, мягко улыбаясь: «Это – мой соавтор, а по совместительству – жена». И в этой деликатной иронии была великая истина – жена и творчество для него было чем-то единым целым.

Вот и сейчас, впитывая в себя весеннюю благодать и ощущая потребность окунуться в пропахшую ароматом дерева мастерскую, ему чертовски захотелось, чтобы рядом была его Ангелина. Чувства к этой женщине оставались прежними, не подвластны времени, пространству и обстоятельствам.

Александра упрекали в изжившей, нафталином пропахшей идеализации отношений мужчины и женщины, по-дружески сочувствовали ему и советовали открыть глаза на соблазнительные реалии жизни. Но «пропахший нафталином» Александр был верен себе. Не оттого ли его творчество было проникнуто одухотворённостью, гармонией, содержательностью, огромным эмоциональным потенциалом и мощной энергией. «Мои деревянные изваяния не что иное, как отображение моих чувств. И не более», – говорил он о своём творчестве.

Время и будни не смогли лишить Ангелину удивительной женственности, которая когда-то пленила юного Сашу. Эта женщина как бы светилась изнутри. Было в ней нечто особенное, трогательное, волнующее. Ему в ней нравилось всё: и как держит осанку, и как пьёт кофе, и как грациозно движется по комнате, и как спит, обняв, будто ребёнок куклу, маленькую подушку – и ещё много-много «и».

Ангелина обожала творить и создавать прекрасное. Поэтому и профессию выбрала не случайно – визажист-стилист. Как сама говорила, работа ей часто напоминает более сказку, чем реальность. Как-то поделилась с мужем творческим замыслом – написать книгу «без секретов о секретах превращения женщины в принцессу».

Это прекрасно, когда человек находит себя и своё призвание. Но ещё прекраснее, когда двое, найдя себя, находят друг друга по зову сердца, ума и тела.

Свою супружескую жизнь они ассоциировали с хорошим коньяком. А кто же такой напиток пьёт залпом? Его следует смаковать неспешными глотками. Близость они воспринимали так же. Отдаваясь друг другу, они не позволяли чувственности проглотить, обесцветить чувства, а чувства, в свою очередь, подпитывали, «вдохновляли и омолаживали» чувственность.

Неужели не возникали мелкие разочарования, микрообиды, маленькие секреты и тайны, недомолвки и размолвки? Всё намного проще. Они осознавали, что жизнь быстротечна, ни один день не повторится и уж никогда не вернётся, поэтому свою жизнь они старались писать сразу на «чистовик», исключив недоверие, упрёки, неискренность, обиды. Если это и была их проза жизни, то, по большому счёту, это была лирическая проза. И воспринималась она Ангелиной и Александром как данность судьбы.

Так вот, сегодня эта самая судьба к ним была очень благосклонна. Чудесный день должен был – это в отдельности чувствовали он и она – перейти в прекрасный романтический вечер. Такие вечера им были необходимы как воздух, пища, вода. Как солнце.

С букетиком ландышей он встретил её с работы. Не заходя домой, они отправились бродить по постоянно незнакомым с детства знакомым улицам родного города. Посетили любимый ресторанчик. Они вновь были юными влюблёнными.

Дома они продолжили свой праздник. Здесь ничто и никто не отвлекало их внимания. Их губы, тела, энергетика слились воедино. И упоительный мир блаженства принял их в свои объятья.

Она чувствовала его неспешные движения. Этот ритм звучал в унисон с её телом, в такт её просьб и желаний. Приоткрытые глаза, взволнованное дыхание и лёгкий румянец на её лице заводили мужчину всё больше и больше. Он чувствовал, вот-вот совершится полёт в космическое пространство оргазма, но он медлил. Ему хотелось продлить, насладиться, насмотреться на её то медленные, то стремительные полёты к зениту наслаждений. Не оттого ли его отношения с женой были неиссякаемо свежи.

И вдруг она замерла, переводя дыхание и как бы переходя из мира чувственности в мир восприятия и созерцания. Какое-то мгновение женщина смотрела на его лицо, тело, словно хотела осознать, где она и что с ней происходит, во сне ли это всё или наяву. Постепенно всё её тело, наполняясь нежными ласками мужчины, вновь захотело водопада чувственных наслаждений. И двое любовников закружились в головокружительном вальсе Наслаждения. А с ними – и тёмный бархат златоглазой ночи, и огоньки благоухающих лепестков роз, и золотистая вуаль света от догорающих свечей, и несмолкаемое пение птиц за окнами. Вальс Наслаждения и Торжества Мужчины и Женщины. Таких крохотных и таких величественных в этом необыкновенно прекрасном мире весны.

Догорели свечи, растворив в воздухе медовый запах, притихло птичье песнопенье, чернобровая ночь ушла на отдых, уступив пространство первым проблескам рассвета. И только Гармония Двоих не знала усталости, не нуждалась в отдыхе и покое. Она плавно перетекала из одного измерения в другое, будучи то словом, то взглядом, то экстазом любви. Также плавно мужчина и женщина перешли в мягкие объятья сна.

Пройдёт ещё немного времени, и полупрозрачная поволока рассвета растает в лучах утреннего солнца. Начнётся новый, ещё один весенний день их супружеской жизни. Какой она будет – покажет время. Но если они сумели сквозь годы пронести, сохранить и приумножить весеннее половодье чувств, то верится, что им хватит мудрости и сил должным образом встретить радость и горечь, восторг и разочарование, победы и поражения. Чтобы, невзирая ни что, сберечь весеннее половодье своей любви.

О. К.



Даже бронежилет

жаждет задушевности


аНОнСИКИ


О! Кто из юношей, живя в мире грёз и мечтаний, неопределённо-жгучих желаний и бурлящих чувств, не мечтает доблестным рыцарем въехать на белом коне в этот мир сквозь триумфальную арку женских восторгов!


Мог ли я подумать, чтобы девушка, мимолётное знакомство с которой длилось, что называется, минуту и полторы секунды, и от которой (или от себя?) трусливо и позорно бежал, прошагает со мной по жизни незримым спутником.


Это исторически неистребимый, бессмертный тип – из кожи вон лезет, превознося временщиков политического Олимпа, а после их падения – понося почём зря.


Казалось – да я был почти уверен! – ещё мгновенье, ещё чуть-чуть – и водружу знамя мужской победы. Однако в самые решающие моменты её железобетонное «Нет! Только не это!» оказались для меня непреодолимым препятствием.


Если бы современный мужчина был похож на современную женщину, это был бы настоящий мужчина.


Эх, зависть, зависть!.. Как уродуешь ты человека, лишая его иммунитета самокритичности и тем самым обрекая на жалкое подобие жизни.


Подобно князю Болконскому перед Аустерлицким сражением, я возжелал славы, восторга и признания окружающих. И был уверен, что…


Если я дам исчерпывающий ответ, что такое счастье, значит, я познал его. Но если я дам исчерпывающее определение любви, значит, я никогда по-настоящему не любил.


Не стоит понапрасну лезть быку на рога. Но не следует искать убежища под его хвостом.


♦ …был с ними на короткой ноге, по плечу панибратски похлопывал, не раз чаи гонял и водочкой запивал.


♦ …на уровне встреч «без галстуков». Иногда – «без лифчиков».


Неужто все наши усилия, порывы, устремления – не что иное, как имитация бурной деятельности? Неужели действительно от судьбы не убежишь?


♦ …а если нет настоящих мужиков, то откуда взяться женскому счастью?


Самые рьяные бичеватели молодёжи – это, как правило, те, кто свои молодые годы «проглотил всухомятку».


Это – смотр, конкурс, лотерея. Это – надежды и ожидания, предвкушение романтических приключений и любовных романов, лирика и проза, комедия и драма, а подчас и трагедия. Это – подиум для девушек и ринг для парней. Одним словом, это – танцы!


«Персик» был убеждённый материалист – даже свои кратковременные амурные похождения объяснял с позиций диалектики: переход количества в качество.


До свадьбы Он и Она ищут необитаемый остров, а после свадьбы – остров сокровищ.


До сих пор ощущаю постыдный шрам на своём мужском достоинстве. Как пожизненное клеймо…


«Козёл» было самым мягким и культурным словом из синонимической обоймы самобичевания.


Восхищение телом девушки органично и естественно переходило в желание, стремление, потребность обладать им. Даже не обладать. Слиться с ним в умопомрачительном, сладостном восторге и раствориться в нём.


Вознамерился павлиным хвостом девушку охмурять? Так получай все прелести состояния жалкой мокрой курицы!


Мужчина всегда стремится лечь на женщину, но настоящий мужчина стремится поначалу положить к ногам возлюбленной покорённый им мир.


♦ …время и преклонение перед этим образом вносило всё новые и новые краски и штрихи. Образ, превратившийся для меня в бесконечную загадку, ибо каждая мало-мальски удачная отгадка рассыпалась бисером новых загадок. Творился образ Женщины.



Дать море любви и забрать океан

Забайкалье внесло особую лепту в мою жизнь. Я недаром прибег к услугам слова «лепта». В моём восприятии, да простите мою вольность, оно созвучно глаголу «лепить». Так вот, это был период лепки меня. Меня лепили, и я себя лепил. С высоты нынешних дней и сквозь призму дней прошедших смею заметить – лепка была великолепной.

В 1956 я оказался в пионерском лагере. Можно сказать, что мне повезло. А если учесть, как происходила «лепка» и кто ней был задействован, то с уверенностью могу утверждать, что мне в то лето несказанно повезло.

Всё началось неожиданно. На первый взгляд. Ведь любая неожиданность – это непредвиденная закономерность. Так вот, неожиданно лагерь оказался без физрука. Поскольку я занимался спортом и имел определённые успехи, мне и предложили стать физруком. Я и стал им. Проводил зарядку, устраивал соревнования. Одним словом – физрук.

Разумеется, что не одним лишь спортом жил пионерский лагерь. И не только пионеры были в нём.

Первым к моей лепке приступил баянист Женя. Весельчак и балагур, как и положено быть баянисту, он к тому же был парень разбитной и по женской линии весьма успешен. Уже в начале нашего знакомства он по-дружески обнял меня за плечи и кивнул в сторону пионервожатых:

Ну как? – Не дожидаясь ответа, продолжил: – Вот и я говорю: девочки – прелесть. Так что ты, того, не бегай по крыше и не поднимай пыли. Вперёд – и танки наши быстры.

В тот же вечер он взял меня с собой в «танковую атаку» – на прогулку с двумя девушками по берегу реки Онон. О ней – позже. А сейчас – о девушках. Точнее, об одной из студенток Читинского пединститута, проходивших так называемую пионерскую практику. И не только пионерскую…

Её звали Аня. Она была на семь лет старше меня. Мне казалось, что она – самая красивая. По тем временам, когда «у нас секса не было», относительно эротики и секса она была очень прогрессивная. Уже на второй вечер Аня начала учить меня целоваться и не обращала внимания на мои руки, которые всё смелее и настырнее расширяли поле деятельности, приводя меня в неописуемый трепет и восторг. Особенно, когда я оказался на ней, не предпринимая к тому своих усилий, – она просто положила меня на себя.

Огромное желание и потребность вонзиться в это трепетное женское тело, раствориться в нём буйствовало во мне, бесследно растворяя в себе весь окружающий мир. Даже назойливых комаров. Вот-вот должно было произойти, свершиться то, что являлось мне ночами, прерывая сон взрывом половой истомы.

Но это произошло на следующий вечер. Так хотела Аня. Это я понял сразу, когда она в тот вечер сменила шаровары на юбку. Мы легли на траву и слились в объятьях. Аня всё сильнее и возбуждённее прижималась ко мне. Юбка как-то сама собой завернулась, и я почувствовал ее голое тело. И казалось, что мы слились в единое целое, в единое жаркое дыхание, в единый восхитительный восторг.

Она лепила из меня мужчину. Лепила неистово, страстно, самозабвенно, с трудом обуздывая рвущийся из груди крик протяжным приглушенным стоном.

Я будто совершал головокружительный самозабвенный полёт в невесомости.

Первый в жизни полёт. И в нём Аня на правах определённого опыта и неистового темперамента была ведущей, а я – ведомым.

Наши полёты продолжались почти каждый день в течение двух лагерных смен. И почти всегда, когда ложился спать, моё разгорячённое тело долго не давало уснуть, пребывая в плену пробушевавшей страсти.

Как-то незаметно, плавно я постепенно брал на себя роль ведущего. Лишь со временем я осознал, что это была заслуга Ани – она продолжала лепить из меня мужчину. Не требуя ничего взамен и прекрасно понимая, что наши отношения – временны.

«Слава в честь прошлого невозвратного, в честь будущего неизвестного. Пионерлагерь. Н – Цасучей, 29 июля 1956г.». Это её надпись на нашей с ней фотографии.

Когда приехал фотограф, она, не обращая ни на кого внимания, взяла меня за руку и подвела к нему.

Нас первыми сфотографируйте, – попросила так, будто от этого «первыми» зависело что-то очень важное. Может, она пожелала запечатлеть нас вместе как важную веху в моей жизни, как начало моих любовных похождений? Как жалко, что мы не запечатлены на полный рост – как прекрасны были её фигура и великолепный бюст!

Даже сегодня, глядя на эту слегка поблекшую от времени фотографию, я почти физически ощущаю прелесть её тела, неиствующего в умопомрачительном нашем полёте.

Жутко представить, что когда-то не будет места воспоминаниям.

Я тогда не понимал: если что-то быстро, будто старт спринтера, начинается и очень стремительно и бурно происходит, то так же быстро и заканчивается, оставляя неизгладимый след и прекрасные воспоминания на всю оставшуюся жизнь.

Мне иногда кажется, что со дня моего рождения вся моя жизнь – это фотогалерея прекрасных мгновений. И вновь задаю себе вопрос, для чего я все-таки был рождён: фотографировать, читать стихи, заниматься спортом? Или нести любовь? «Я дам море любви, океан заберу».

Видимо, предназначалось мне многое попробовать, испытать и пережить.

Но самое главное – жить и творить во имя любви и силой любви. Любви всеобъемлющей и всепоглощающей, в которой ведущая роль, да простят меня мужики, всё ж таки по праву отведена Женщине.

Уверен: никак не случайно одна из первых моих фотовыставок была названа «Моя любовь – Женщина». Та Женщина, любя которую, ты всё больше любишь жизнь. Вне этой всеохватывающей любви человек обречён на прозябание.


Берия – не очкарик!

Моя «педагогическая» деятельность в пионерском лагере могла неожиданно прерваться с весьма нежелательными последствиями, если бы, образно говоря, не «холодное лето пятьдесят третьего». В политическом понимании, хотя климатически это было довольно жаркое лето. Дело в том, что я мог стать «очкариком». Судя по всему, в прямом и переносном значении.

В тот день мне дали задание: с несколькими пионерами привести в порядок портреты членов правительства, что на деревянных ногах-брусьях стройным рядом выстроились на лобной части пионерской линейки.

Взяв трёх бойких ребят, я прибыл по месту назначения, где нас с банкой краски и кистью ожидал «комендант лагеря» Кузя. Он же, согласно занимаемой должности, – заведующий хозяйственной частью Пётр Кузьмич. Это был неприятный тип во многих отношениях, самочинно взявший на себя роль правой руки начальника лагеря. Постоянно недовольный, брюзжащий и требующий, «чтобы во всём была армейская дисциплина», Кузя тем самым вполне заслуженно получил неофициальную должность «комендант лагеря». Было в его облике что-то вынюхивающее и выискивающее, отчего его сторонились и побаивались. Поговаривали, что побаивается даже непосредственный хозяин правой и левой руки.

Наша трудовое задание сводилось к покраске «ног» членов правительства.

– Так ведь одной кисточки мало, – сказал я.

Кузю будто передёрнуло:

На фронте мы в атаку ходили с одной винтовкой на троих! И победили! Выполняйте задание!

Ходил ли Кузя в атаку и был ли вообще на фронте – сомнительно. На расспросы самых любопытных из нас он напускал на себя туман засекреченности.

Тактику «победной атаки» я определил просто: одному – Каганович и Молотов, другому – Берия и…

Это тот очкарик? – прервал меня парнишка, нацелив палец на портрет Берии.

Да, именно тот очкарик, – впопыхах продублировал я слова паренька. Кузя резким поворотом головы выстрелил в меня прищуренным злым взглядом, но я не придал этому значения. И напрасно.

Через минут десять примчалась старшая пионервожатая: «Славик, тебя срочно вызывает начальник!»

Начальник сидел за столом. Сплетённые в замок пальцы рук бывшего фронтовика-разведчика – это знали все – ничего хорошего не предвещали. Он молчал. Ораторствовал Кузя, воображая себя чуть ли не Вышинским*. Его обвинительная речь сводилась к тому, что я осквернил светлый облик товарища Берии. Что я не только не пресёк грязную антисоветчину сопляка и не наказал его подобающим образом, но и сам повторил эту гадость. («И это будущий советский педагог!?») Это – непростительный омерзительный проступок, а посему – гнать меня в шею из лагеря, передав соответствующий тревожный сигнал по месту моей учёбы.

Всё ясно, – остановил Кузю начальник. Произнесенное им твёрдое протяжное «ййасно» было предвестником бури. Будто приближая её, он поднялся из-за стола и обратился к завхозу:

– Оставь нас.

Плотно прикрыв за несостоявшимся Вышинским дверь, начальник медленно приблизился ко мне. Ну, думаю, «и никто не узнает, где могилка моя».

«Очкарик», говоришь? – начальник пронзил меня взглядом.

Да ведь всех, кто в очках, так называют, – произнёс я представленное мне «последнее слово».

Он опустив на моё плечо тяжёлую руку:

Слушай меня внимательно, парень. Если в лагере, за который я несу ответственность, ты и впредь будешь болтать или повторять подобную несуразицу – я сам тебя сделаю «очкариком». И запомни на всю оставшуюся жизнь: прежде, чем поработать языком, внимательно поработай глазами, присматриваясь к своим слушателям, иначе сама жизнь сделает тебя «очкариком». Заруби себе на носу. Ты всё понял?

Всё понял! – ответил я, толком ничего не понимая. Да и какая может быть речь о мыслительном процессе головы человека, благополучно уносящему ноги из-под грозы и тем спасающим свою голову для грядущей плодотворной деятельности.

Взращённому нынешней демократией поколению и впитавшему в себя все прелести свободы слова, трудно, да и невозможно представить подобное. Ведь сейчас – благодать: говори-кричи что хочешь, где хочешь, как хочешь. Всё равно тебя не услышат. А если и поведут одним ухом – не обратят внимания.

Но на этом моя история с портретом Берии не закончилась, ибо сама по себе история, как таковая, – дама капризная и привередливая.

Буквально через неделю после пронесшейся надо мной грозой неожиданно для всех протрубили сбор на линейку. Ожидание чего-то необычного интригующе зависло над лагерем, усиленное сложенным в центре площадки костром. Рядом с начальником стоял неизвестный мужчина строго-озабоченного вида. За ним тенью – Кузя. С краткой и взволнованной речью выступил начальник лагеря. Поскольку я был в числе костровых, то сквозь потрескивание разгорающегося хвороста лишь улавливал: враг не дремлет, прихвостни империализма, предатели идей Ленина–Сталина…

Закончив речь, он, как обычно, сделал два шага назад. И тотчас из-за спины незнакомца выскочил Кузя и стремглав устремился к портрету Берии. Расшатав и вырвав его с «ногами», он с каким-то ожесточением бросил «товарища Берию» в костёр. Язык пламени прорвался через нос обречённого, пополз ко лбу. Мне почему-то захотелось, чтобы одновременно горели и подбородок, и грудь «очкарика», и я бросил на портрет горящую корягу. И в этот момент я встретился с почти безумным, непонимающим взглядом Кузи. Я непроизвольно улыбнулся. Ехидно и уничижительно. Ответив вспышкой ярости в глазах, он поспешил вслед за незнакомцем, вместе с начальником уходящим со столь необычной линейки.

В последующие годы мне не раз приходилось встречаться с подобными Кузе особями. К сожалению, это исторически неистребимый, бессмертный тип – из кожи вон лезет, превознося временщиков политического Олимпа, а после их падения – понося почём зря.

* Выши́нский Андре́й Януа́рьевич (18831954) – советский государственный деятель. Доктор юридических наук. Будучи официальным обвинителем на сталинских политических процессах 1930-х годов, Вышинский считал принцип полного и всестороннего исследования доказательств неприменимым к обвиняемым по так называемым «делам о государственном заговоре».



Обнажённая женщина и голая баба на бабушкином ковре

Пионерский лагерь располагался на берегу реки Онон. Течение было необычайно быстрым, и плыть против него – что бежать вверх по лестнице, бегущей вниз. Тем и дразнил меня, привлекал, притягивал к себе стремительный Онон. Каждый раз, нырнув в его холодные объятья, я азартно, до предела сил пытался всё-таки хоть немного проплыть против течения, взбадривая себя классической кинофразой раненного Чапаева,* преодолевающего Урал-реку под пулемётным огнём белогвардейцев: «Врёшь, не возьмёшь!».

Это соперничество с непобедимым течением, казалось бы, можно отнести к мальчишескому упрямству и озорству – не более. Было и прошло. Но ничего не проходит бесследно. Наверное, не случайно в последующие годы, попадая в сложные, а то и критические ситуации, я, как ни странно, будто ощущал противодействие Онона и невольно твердил себе: «Врёшь, не возьмёшь!».

Я далёк от мысли утверждать, что это воспоминание, будто по мановению волшебной палочки, вмиг наполняло меня оптимизмом и внутренней силой. Нет. Но всё-таки в этом воспоминании было что-то обнадёживающее и бодрящее. Как глоток воды для жаждущего, как дуновение свежего ветерка в затхлой конуре.

Запомнилось излюбленное изречение Жени-баяниста: «В жизни нет тупиков, есть тупые головы». Как и его пошловатое «пошли заниматься онОнизмом», что означало идти купаться на Онон.

Женя стремился быть оригинальным, этаким прошедшим огонь, воду и медные трубы тёртым калачом, познавшим «прелести настоящей жизни». Именно таким я его воспринял поначалу и даже пытался в чём-то походить на него. Но, увы, эта бравада – типичная маска тех, кто пытается даже от себя скрыть внутренний дискомфорт, неустроенность и неудовлетворённость в жизни. Наконец, нежелание, да и неспособность от слов переходить к делу.

Это опасный маскарад. Привычка казаться циником и пошляком превращает таких людей в брюзжащих, вечно недовольных всем и всеми отшельников с атрофированными волевыми усилиями. Печально, но факт: они, как правило, заканчивают жизнь хроническими алкоголиками.

Воспоминание о разбитном парне Жене – это не просто фотопортрет в альбоме моей памяти. Уже тогда я невольно обратил внимание, как по-разному люди воспринимают одно и то же. Подобто популярной в своё время песни Ю. Богатикова, восторженный герой которой видит Луну и звёзды, а его девушка – фонарь, под которым вьются мошки.

И впрямь, «это уж как посмотреть», о чём гласит одесская народная мудрость.

В этом отношении нам с Юрой прекрасный урок преподнесла бабушка.

В очередной раз устроив «разборки», мы начали перед бабушкой обвинять один другого во всех мальчишеских земных грехах. Спокойно выслушав нас и малость успокоив, она пообещала рассудить нас, но предварительно усадила нас перед ковром и предложила задание-соревнование: кто из нас, глядя на тёмные цвета ковра, увидит как можно больше различных фигур. Это нас явно заинтриговало, тем более, что от этого зависило, кто из нас прав. И мы азартно начали фантазировать, не забывая при этом о духе соперничества. Бабушка, угомонив нас, предложила второй раунд: вновь «нарисовать» различные фигуры, предметы, но уже используя яркие завитушечки на ковре. Поединок продолжился.

Итог боя – победила дружба. Благодаря бабушке.

Хитро улыбаясь, она объяснила: мы захотели увидеть тёмные фигуры – увидели, захотели светлых – и их предостаточно. Всё зависит от того, что вы хотите и что способны видеть в жизни, в людях.

Бабушка молча вышла. Мы же с Юрой в недоумении уставились друг на друга и после небольшой паузы от души рассмеялись. На душе было светло и легко.

Когда наши отношения с Аней ни для кого в лагере уже не были секретом, Женя, вальяжно положив руку мне на плечо, маслянисто спросил, как у меня с Анькой, мол, «всё чики-чики».

Я резко сбросил его руку:

– Давай без «чики-чики».

– Ты посмотри на него. Тоже мне, Ромео.

Я изготовился, ожидая продолжения «по-мужски». Женя не двигался, будто действительно присматриваясь ко мне и, наверное, прикидывая свои и мои бойцовские способности.

Ничего не говоря, он ушёл. Видимо, сделал неутешительный для себя вывод, что массовик-затейник и физрук, невзирая на различие в возрасте, всё ж таки, что называется, разные весовые категории.

Но это – мелочи. Проблема в том, что он привык видеть тёмные фигуры. Его бы к бабушкиному ковру.

Как и тех, кто в беседах «без галстуков» задавал мне, подобно Жене-баянисту, сальные вопросы относительно моих фотомоделей.

Как и тех, кто до сих пор видит не обнажённую женщину, а голую бабу.

* Чапа́ев Васи́лий Ива́нович (1887(18870209)1919) – командир Красной армии, участник Первой мировой и Гражданской войн. Кавалер трёх Георгиевских крестов и одной медали. Кавалер ордена Красного Знамени.

Нужен ли влюблённому зайцу стоп-сигнал

Когда у нас литературу начала преподавать новая учительница Тамара Григорьевна, я, не зная её прошлого, приревновал к этому прошлому. А всё потому, что, во-первых, она мне сразу понравилась, а во-вторых, Тамара лишь закончила институт. Значит, логически рассуждал я, прилепив свои глаза к её сногсшибательной фигуре, и она год-два назад проходила педагогическую практику в пионерлагере. А каково закулисье этой практики – не с чужого языка узнал.

Понимал, убеждал себя, что не стоит примитивно и глупо всех одним аршином мерять, что она совсем не такая, а если и такая, то ведь живой человек, и против природы, что против ветра, не попрёшь, и что…

Но всё было тщетно. Проникший в меня мини-Отелло неугомонно и подчас цинично издевался надо мной. И, будто наваждение, одна и та же картина: некто похожий на Женю-баяниста, небрежно обняв стройную красавицу-блондинку, то есть Тамару, уводит её в глубину леса. А я не в силах остановить их, хотя бы что-то изменить. Оставалось только страдать. Почти по Гёте – «Страдания юного Вертера».

В огонь моих терзаний подливало масла безразличие Тамары ко мне. Точнее, я был для неё всего лишь статистом в будничной школьной массовке. И во мне исподволь возникло подобие мести. Как спасение от болезненно-сладкого наваждения. Как экстренный вызов: 01, 02, 03. Можно поочерёдно. Но лучше одновременно, чтобы совместно распутать клубок моих разнообразных, подчас полярных чувств и терзаний. Почти по Толстому: «Всё смешалось в доме Облонских».

Мести красивой, хлёсткой, даже жёсткой, но ни в коем случае не жестокой. Чтобы в итоге Тамара прозрела и обратила на меня внимание, чтобы её голубая теплынь глаз при встрече с моими глазами становилась ещё теплее. Но самое важное, вынашивал я стратегию и тактику мести, чтобы в синеве её глаз, обращённых на меня, появились тучки (желательно дождевые) сожаления и запоздалого раскаяния. Как это и должно быть с теми, кто осознаёт, что упустил своё счастье. Нет, лучше любовь. Почти по Чехову – «Цветы запоздалые». Да меня устроил бы даже минимум сожаления, типа «Ах, ну почему мы не встретились раньше». Услыхав такое, я бы великодушно простил её.

Одним словом, я проникся желанием мести и тотчас приступил к конкретным действиям – тщательно выучил урок. К тому же, я любил книги и, скажу без ложной скромности, слыл парнем начитанным. Да и много стихов знал наизусть.

Итак, урок Тамары Григорьевны я ожидал во всеоружии, горя желанием преподнести ей свой урок. Предварительно провёл дислокацию – со своей последней парты пересел на первую в среднем ряду, дабы нос в нос с противником.

Не успела она произнести традиционное «Кто желает отвечать?», как я, будто сигнал к атаке, вскинул руку: «Я!»

И ринулся в атаку. Смело, уверенно, вдохновенно. И вдруг – облом.

Достаточно, Костюков, – будто фальстарт, прозвучал её голос. – Садитесь. Отлично.

«Отлично» – это, конечно, хорошо. Для дневника, журнала и родителей. Но для меня –удар ниже пояса.

Следующий урок литературы – копия предыдущего: достаточно, «отлично», садитесь. С той незначительной разницей, что вместо «Костюков» она сказала «Славик». Для полного счастья «Славочки-лапочки» не хватает! Это что, она меня вообще за сосунка имеет?

Две «пятёрки» подряд – это мой личный ученический рекорд. Неплохо, конечно. Но в данной ситуации он для меня – что зайцу стоп-сигнал. Нужно было менять тактику.

К очередному уроку-поединку я вернулся на изначальную позицию – последнюю парту. На её обычное «Кто желает отвечать?» класс ответил молчанием. Тамара удивлённым взглядом обвела притихший класс. И когда наши глаза встретились, я умышленно спрятался за спину сидящей впереди Люськи Волкодаевой.

Отвечать пойдёт Костюков, – по моему хотению, по моему велению прозвучали с ехидной интонацией слова Тамары, мол, вот я и подловила тебя, самоуверенный всезнайка.

Всё шло, как по маслу, и нужно было продолжать в том же духе, то есть самоуверенно и даже вызывающе. Я вальяжной походкой вышел к доске и молча уставился в потолок.

Почему молчим? – с ехидцей спросила Тамара.

Не буду отвечать, – чётко вёл я роль. – Вы всё равно вновь прервёте мой ответ. Зачем понапрасну тратить время и калории, ставьте пять баллов.

Класс замер, предвкушая интригующее развитие событий, ведь, по существу, ученик бросал вызов учителю. И Тамара Григорьевна его приняла. Но не как вызов равного соперника, а как каприз ребёнка, чем ошарашила класс, но особенно меня:

Действительно, зачем понапрасну тратить время и калории, – протяжно и мягко произнесла она и обратилась к классу. – Думаю, ни у кого нет возражений относительно того, что наш славный Славик заслуживает пять баллов.

Класс ответил одобрительным гулом, подобным ликованию болельщиков.

Это был нокаут. И обесславленному Славику не оставалось ничего, как вернуться на исходную позицию – на свою последнюю парту. О чём тотчас пожалел.

Нет, ещё не вечер, твёрдо решил я. Но каким должен быть этот вечер, я не знал, разминая в руках мандаринку. В этот момент повернулась ко мне Люська Волкодаева, издевательски улыбаясь, и я со всей силой сжал мандаринку, направив струю сока в её лицо. Раздался оглушительный вопль. Похлеще того случая, когда я обрезал ей кончики косичек, которые она, невзирая на неоднократное предупреждение, постоянно забрасывала на мою парту.

И тут, возмущённая посягательством на слабый пол, Тамара Григорьевна допустила промах, дав волю нервам. Чем подтвердила непререкаемую истину: женская солидарность – вещь неблагодарная. Не найдя ничего лучшего, она приказала мне продолжить ответ стоящего у доски ученика. Промах, каким я не мог не воспользоваться: её нервный срыв я воспринял как признание меня равным соперником.

Разумеется, я наотрез отказался отвечать. Невзирая на ультиматум: или отвечать – или выйти вон из класса на пару с «парой», то есть «двойкой», а завтра – с родителями в школу. Само собой разумеется, я выбрал второе «или».

Из класса я вышел вальяжной гордой походкой и с учебником за пазухой, успев съязвить:

– А бабушка пусть тоже приходит?

Однако победителем себя не считал – я лишь перехватил инициативу. До вечера было уже ближе, но ещё далековато.

Урок я просидел на пустых трибунах стадиона, спокойно покуривая и перечитывая сегодняшнее домашнее задание. Перед окончанием урока я был у двери кабинета директора.

Он на меня внимательно посмотрел и спросил, что меня привело к нему. Я ему всё рассказал, заверяя, что очень люблю литературу, она – мой любимый предмет. Я готов это доказать любой учительнице. Об истинных причинах недоразумения я скромно промолчал. Как и подобает настоящему мужчине, когда речь заходит о его отношениях с женщиной.

Как раз в это время мимо приоткрытых дверей проходила Тамара Григорьевна, и директор пригласил её в кабинет. Лишь только она вошла, я начал излагать материал, который выучил почти наизусть на стадионе.

Тамара малость покраснела, в глазах блеснули лишь мною замеченные молнии, и она сказала:

Да, Костюков, вы действительно знаете материал. – И, мягко улыбнувшись, добавила: – А ведь «двойку» я вам, Славик, и не поставила.

Теперь краснеть пришлось мне. Я себя чувствовал полнейшим идиотом и самой последней «шестёркой». Хуже: ябедой, стукачом.

Когда на школьном вечере я танцевал вальс с Тамарой Григорьевной, она приятно удивилась:

Оказывается, вы, Вячеслав, любите не только литературу, но и танцевать.

Как мне кажется, ответил я достойно:

– И не только…

– А что ещё?

– Мандарины. Ещё с детства.

Она плеснула на меня голубизну глаз, и мы рассмеялись.

На нас с удивлением смотрели, но мы не обращали внимания – у нас были свои маленькие приятные секреты.


Мне – кнут, брату – медаль

Сама природа Забайкалья, как и других мест с далеко не «курортным» климатом, закаляет человека, развивает в нём потребность и способность противостоять неблагополучным обстоятельствам, искать выход из, казалось бы, тупиковой ситуации. Уверен, именно такой человек мог сказать и взять себе за правило: «В жизни ты проигрываешь не потому, что обстоятельства сильнее тебя, а потому, что не сумел победить себя».

Сумасшедшие морозы, доходившие до шестидесяти градусов! Не выдерживала земля – трескалась. Под стать морозам – сильный колючий ветер. Такой, что с ног снесёт, снегом заметёт, и долго-долго никто тебя не найдёт. Рассказывали, что солдаты ходили в столовую и в туалет по канату.

Поначалу вода у нас была привозная, но вскоре возле нашего дома соорудили подобие водокачки. В коридоре стояла огромная, литров на двести бочка. И мы с братом двумя ведрами наполняли ее. Не старались как-то схитрить, обмануть друг друга, лишь бы меньше принести. Напротив, устраивали соревнования, кто больше. Как обычно, в столь ответственных и престижных мероприятиях, главным и единоличным рефери была бабушка. Я всегда носил ведра, приподнимая их. Возможно, это и были мои первые шаги к атлетической гимнастике, которой со временем увлёкся.

Питались мы чудесно. Сегодня, наверное, процентов 70–80 населения бывшего Советского Союза могут лишь мечтать о таком уровне, на каком питалась семья военнослужащего. В данном случае, семья старшего лейтенанта медицинской службы Костюкова Петра Степановича в составе шести человек.

Офицерский паёк – что алфавит от А до Я: консервы, крупы, лавровый лист, мясо, селёдка, перец, овощи, фрукты…

Консервы «Горбуша» приелись до того, что бабушка решила прибегнуть к бартеру – меняла их на молоко. Летом – молоко как молоко, жидкое. А вот зимой – белый лёд.

Ах, а какой кудесницей в кулинарии была бабушка, хотя и не училась в кулинарном техникуме вместе с известным героем артиста-юмориста Геннадия Хазанова! А какой чудесный плов она готовила, хотя и не проходила стажировку у потомков Чингисхана! Даже обыкновенная селёдка, приготовленная бабушкой, приобретала необыкновенный вкус. Каждому из нас предназначался определённый кусочек. Мой, разумеется, самый вкусный и самый красивый, хотя Юра утверждал, что «самый-самый» – его.

Шло время, и мы размеренным шагом шли с ним привычным маршрутом. После школы – обед и подготовка уроков. Чуток полистал книги, кое-что и кое-как чиркнул в тетрадках и часов на пять отправлялся в спортзал, который был напротив нашего ДОСа (дом офицерского состава). Классическую борьбу совмещал со спортивной гимнастикой. Зимой не упускал случая получить удовольствие от лыжного спуска с сопок, выбирая покруче. Стремительный, захватывающий дух спуск, но, увы, как долго и мучительно надо подниматься наверх. Лишь познавший, что такое подъём, мог написать: «Все горы дальние покаты, все горки ближние – круты».

Вечером, по-быстрому перекусив, я отправлялся в бильярдную. Она была в подвале того же здания, что и спортзал.

Домой возвращался предельно измотанным и с единственным желанием – как можно быстрее добраться к подушке. Под неё бабушка всегда подкладывала учебники, чтобы прочитанное днём усвоилось ночью. Судя по тому, как «тщательно» я готовился к урокам, это действительно помогало.

Находилось время и на культурную программу, главенствующее место в которой занимало кино. Кинозал – в Доме офицеров. Да и в воинских частях крутили кино. А летом – в парке под открытым небом. Зрителей было всегда много. Особенно комаров, которые каруселились в свете проектора под пьянящий запах черёмухи. Бабушка ходила на просмотр со своим стульчиком.

Самому массовому из искусств мама придавала особое значение. Когда шли «Бродяга», «Господин 420» с незабываемым Радж Капуром и «Карнавальная ночь» с ещё действительно молодой тогда и вечно молодой ныне Людмилой Гурченко, мама разрешала ради просмотра этих фильмов пропускать уроки.

Если бабушка занималась моим и Юры, так сказать, этическим воспитанием, то мамочка – эстетическим. Это после её уговоров я начал посещать школу бальных танцев, где в единственном экземпляре представлял мужскую часть местного населения. И как результат – я единственный среди одноклассников танцевал вальс.

А вот на мамочкины уговоры учиться играть на пианино или аккордеоне я ответил категорическим отказом, о чём до сегодняшнего дня сожалею. Особенно, когда вижу гитару, на которой очень хотел научиться играть.

Попробовал даже вышивать. Крестиком и гладью. Да не гладко всё пошло, и вскоре я поставил крест на этом скучном и унылом занятии.

Не лишён был и поэтических всплесков юношеских грёз-мечтаний, держа это в глубоком секрете. Но всё тайное становится явным, это закон, который никто не отменял и не отменит.

Как-то мои творения попались на глаза Костюкову. Размахивая ими в высоко поднятой руке, он изрёк:

– Стыд и срам тому поэту,

Кто пишет здесь, а не в газету!

В памяти остались жалкие кусочки от невоздвигнутого себе «памятника нерукотворного»:

Журчит, бежит Онон бегучий,

Воды горные неся.

Журчит, бежит младая юность,

Вспоминаются прошедшие года.

***

На юге и на севере суровом,

В Алжире, Африке и Канаде,

Везде и всюду есть она,

Гордость мира – мать моя.

Что поделаешь, все мы в юности немножко поэты. Ведь тогда, помню, несмотря на возрастную поэтическую хворь, замахнулся объять необъятное. А может, Муза хиленькой была. Да иной и не суждено ей было родиться, ведь любви большой и страстной не было. Так себе, любовные романчики.

Одним словом, «всему учился понемногу, чему-нибудь и как-нибудь». Да простит меня Александр Сергеевич Пушкин за мою вольность, но именно такие слова вполне могут служить эпиграфом к этому периоду моей жизни.

В семье я незаметно, но закономерно отошёл на второй план – в эпицентре родительского внимания оказалась золотая медаль, на которую претендовал Юра. И он вполне заслуженно её получил, ибо был верным ленинцем. У него, можно сказать, была врождённая страсть учиться, учиться, учиться, как завещал Владимир Ильич.

А если серьёзно, то Юрий окончил институт. И младший из нас, Валерий, два диплома о высшем образовании получил. Учился и я…

Должен признаться, что эта «второпланновость» родительского внимания к моей неугомонной строптивой персоне меня вполне устраивала, так как воспитание по системе кнута и пряника было сведено до минимума. Что я и попытался максимально использовать в своих целях. Тем более, что у меня уже был приобретённый с Аней опыт…

Но как-то незаметно, изначально из даже не интереса, а простого мальчишеского любопытства, я всё более увлекался фотографией. И всё чаще завешивал окно, как бы отгораживаясь от суеты сует, дабы перенестись в мир прекрасных мгновений, выхваченных её величеством фотографией из той же суеты сует неумолимого быстротечного времени. Подобно старателю, вымывающему крупинки золота из серой однородной массы.


Славе – «Слава»!

Для ученика любимый предмет и любимые уроки – понятия разные. Литература была моим любимым предметом. Хотя бы потому, что любил читать. Как ни странно для моих лет – классику. Ну, а после появления обворожительной Тамары Григорьевны – и любимым уроком.

Но уроки физкультуры для любого нормального пацана – вне конкуренции. Убеждён: любовь, страсть мужчин к физической культуре, увлечение спортом, наконец, спортивная злость и азарт соперничества должны быть у них в крови. Как чувство материнства у женщин. И если мальчик, юноша, мужчина не проявляет интереса к спорту, не познал мышечной радости, не изведал вкуса побед и поражений, к нему должны проявить повышенный интерес психиатры.

Школы моей юношеской поры были подобны спортивным аренам, где постоянно кипели спортивные страсти. Не отнесите к старческому бурчанию под шарманку «А вот раньше!..», а примите как неопровержимый факт: хилый нынче мужик пошёл. Неужто окончательно изошёл из него дух добытчика, охотника, воина, защитника, и перед нами – пускающий сопли нытик. Мол, феминизация, бабы наглеют, права качают. Да ничего подобного! Нечего ныть и сопли жевать!

Лет двадцать тому прочёл великолепную фразу: «Если бы современный мужчина был похож на современную женщину, это был бы настоящий мужчина». Это, повторяю, прозвучало двадцать, а то больше лет назад. Сегодня же вызывает сомнение, сможет ли современный мужик хоть немного походить на женщину в плане активной жизненной позиции. А что будет через двадцать, тридцать, пятьдесят лет? И это не высосанная из пальца проблема, эта – на повестке дня мирового сообщества.

Особой популярностью пользовался школьный автокласс. Тщательно и с неослабеваемым интересом изучали автомобиль, но всё с большим нетерпением ожидали уроков вождения. К нашим услугам – ГАЗ-51 и «Додж». Если мне не изменяет память, было 45 часов езды. Для каждого. Обычно ездили в сторону Онона. Вёл автодело низкорослый коренастый капитан с идеально пробритым пробором – непременным атрибутом модной по тем временам короткой стрижки.

Получив заработную плату в пионерском лагере за две смены, я в магазине «Нижний Чесучей» купил ручные часы «Слава». В классе оказался первым, у кого они появились. Приходилось учить все предметы, дабы на уроках почаще поднимать руку с часами. Не почти, но всё-таки чуточку по Маяковскому: «Смотрите, завидуйте, я – Слава со «Славой»!

Преувеличиваю, конечно, знечение этого факта. Но всё-таки попижониться малость хотелось. И получалось.

Мама ещё в начале 10-го класса пообещала: если благополучно закончу школу, на выпускной пошьёт мне бостоновый костюм. По тем временам чёрный бостоновый костюм – это было что-то!

Но и без этого материального стимула я сам хотел получить хороший аттестат. Да тогда все к учёбе относились серьёзно, подбадриваемые родительским напутствием: «Учись, человеком будешь». Учителя никаких поблажек никому не давали. Не сдал ученик экзамен – пересдача осенью. А еще хуже – оставайся на второй год.

Это уже потом в следующий класс переводили всех подряд, ибо двоечники портили показатели школы. Это уже потом формальная «двойка» ученику превратилась в фактическую «двойку» учителю.

Последний школьный год быстро приближался к последнему школьному звонку. Юра успешно одолевал второй курс Томского политехнического института, чем гордились мама и бабушка. Ведь тогда слова «инженер, врач, учитель» звучали очень гордо. А что уж говорить о представителях этих и других профессиях, которые по нынешней меркантильной шкале ценностей относятся к непрестижным, синоним которых – малооплачиваемые.

Школьный новогодний вечер преподнёс мне сюрприз в лице моей одноклассницы, ранее ни в чём таком предосудительном, что бросало бы тень на её девичью честь, не заподозренной. Напротив, считалась неприступной и холодной, «как айсберг в океане». По-моему, она даже ни с кем не встречалась. Поэтому для меня и оказалось сюрпризом, что во время медленного танца она сильно прижималась ко мне. Судя по напряжённости и невольной дрожи её податливого тела, она была, насколько позволял судить мой опыт, очень темпераментной. Это возбуждало меня и вдохновляло. Почти по Маяковскому: «Охота воткнуться во что-то женское, мягкое». Желание возрастало, переходя в истому предвкушения сладостного полёта близости. Особенно, когда мы пришли к ней домой.

Мы бросились на кровать и предались страстным объятиям и поцелуям. Разгорячённая «Снегурочка», казалось, полностью подчинилась моей роли ведущего, безропотно и послушно отдавшись роли ведомой. Казалось – да я был почти уверен! – ещё мгновенье, ещё чуть-чуть – и водружу знамя мужской победы. Однако в самые решающие моменты её железобетонное «Нет! Только не это!» оказались для меня непреодолимым препятствием.

Позже я часто вспоминал нашу «неоконченную пьесу для механического пианино» и, пусть не покажется это странным, пытался понять, проанализировать девическую «железобетонность», способную всё-таки обуздывать сексуальный инстинкт необычайно темпераментной натуры. Что это? На генетическом уровне мощный инстинкт сохранения девственности до замужества? Скажи такое нынешним сексуально раскрепощённым и разбитным девицам – засмеют-заулюлюкают, дружно поддержанные сексуально перезрелыми физиологически недозрелыми подростками.

А может, она решила проверить на себе «обычны ли сказки, правдивы ли ласки, кружится ли от них голова»?

Не исключено, что при её вулканической страсти голова закружилась до отключения и она испытала оргазм без половой близости. Ведь подобное, но в «мужской интерпретации», произошло и со мной, после чего я почувствовал облегчение, и очередная атака с высоко поднятым знаменем оказалась несостоявшейся – флаг предательски повис.

Вариантов ответа много, но единственно правильного так и нет. Да и не может быть его, равно, как и исчерпывающего объяснения. Устремляясь в космическую высь, мы и не подозреваем об огромном космическом мире внутри нас, таинственном и загадочном.

Прощаясь, «Снегурочка», опустив глаза, будто вручила мне ключ от секретного замка:

– Очень тебя прошу: о том, что было, – никому ни слова.

Я принял этот ключ.

Рассвет после выпускного бала мы встречали на берегу Онона. За рекой, на высоком холме, величаво возвышалась старинная крепость. Год тому у её подножья я впервые увидел чёрные тюльпаны, что произвело на меня незабываемое впечатление. Местные жители утверждали, что где-то здесь погребён Чингисхан.*

Не знаю, что на меня нашло, но я разделся и прыгнул в речку. С необычайным доселе азартом я вступил в поединок с течением, плывя на противоположный берег. «Врёшь, не возьмёшь!». Тяжело дыша, обессиленный, едва вышедший на берег, я лёг на по-утреннему прохладную гальку и уставился в голубую высь неба.

Издалека доносился развесёлый шум-гам моих уже вчерашних одноклассников, а рядышком, напевая нехитрую песню, несла воды быстрая река. Именно в этот момент я почувствовал, что действительно окончил школу, что меня ожидает новая жизнь. Было грустно и одновременно торжественно. Губы почему-то непроизвольно беззвучно шептали: «Врёшь, не возьмёшь!» А глаза продолжали впитывать голубизну неба.

* Место, где был захоронен Чингисхан, до сих пор точно не установлено, источники приводят разные места и возможные процессии погребения. Одно из предполагаемых место нахождения могилы – урочище Делюн-Болдок (верхнее течение Онона).

Ах, Париж, Париж!..

В семейном кругу проблема моего поступления в институт решалась напряжённо. Мама и Костюков, при поддержке бабушки и молчаливой солидарности старшего брата Юрия и младшего Валерия, уж очень хотели, дабы я продолжил семейную традицию – стал врачом. Но белый халат и белый колпак, невзирая на убеждения, уговоры, доводы семейной «тройки», никак меня не прельщали – я видел себя в спортивном костюме. И непременно Ленинградской швейной фабрики «Динамо». (Поговаривали, что зарубежные спортсмены в замен на «динамовский» костюм из натуральной шерсти предлагали два-три костюма «adidas»).

На все аргументы в пользу белого халата и белого колпака я с упрямством строптивого барашка твердил одно и то же: не хочу – и всё. А за этим «всё» был никто иной, как олимпийский чемпион по боксу Владимир Сафронов, взошедший на пьедестал почёта в далёком Мельбурне. Нет, я не был с ним знаком. Встреча с ним произошла в Доме офицеров, переполненным желающими увидеть и услышать чемпиона. И вот он, живая легенда, наконец-то появился – подтянутый, улыбающийся, в безукоризненной офицерской форме. Жадно ловя каждое слово выступающего чемпиона, я, подобно князю Болконскому перед Аустерлицким сражением, возжелал славы, восторга и признания окружающих. И был уверен, что спорт и есть моё призвание.

Тогда же я впервые столкнулся с таким отвратительным явлением, как зависть. Именно зависть порождает всевозможные слухи и сплетни. Со временем понял психологию завистников: смакуя сплетни, они пытаются опустить объект зависти до своего уровня.

О Сафронове болтали, что его золотая медаль – туфта. Мол, как это так: почти никому не известный перворазрядник вдруг попал в сборную Союза. Да и решающий поединок он выиграл лишь потому, что его соперник-англичанин был не то болен, не то боксировал с повреждённой рукой.

Эх, зависть, зависть!.. Как уродуешь ты человека, лишая его иммунитета самокритичности и тем самым обрекая на жалкое подобие жизни. О завистниках говорят: его жаба давит. Но если жаба становится «национальным зверем» – это трагедия. И народа. И государства. А ныне мы не только её зрители, но и участники, прямые и косвенные.

Укрепило мой выбор знакомство с мастером спорта по волейболу. Помню лишь имя – Геннадий. Он, студент московского вуза, был отчислен оттуда за свободомыслие. А чтоб «исправить мозги», его призвали в армию. Так он оказался в наших краях. Геннадий был не только прекрасным спортсменом, но и приятно поражал интеллектом и эрудицией. А также чувством юмора, тем самым опровергая до сих пор бытующее убеждение: «У матери было три сына: два умных, а третий – … (подставляй любой вид спорта)». Да тот же В.Сафронов, повесив на гвоздь перчатки, стал спортивным журналистом. А что уж говорить о братьях Кличко!

Кстати, эту «народно-бытовую мудрость» насчёт трёх сыновей пришлось и мне выслушать.

И всё-таки я настоял на своём: буду поступать в Омский институт физкультуры. Родители тяжело вздохнули и снарядили меня в путь-дорогу.

Приёмная комиссия с трудом выдерживала наплыв стройных молодых людей. Многие – в спортивных костюмах, даже в «динамовских». Почти у всех на груди красовались значки перворазрядников с рельефным изображением конкретного вида спорта: бокс, футбол, гребля, лыжи, лёгкая атлетика, тяжёлая…

Я тяжело вздохнул и понял: вместо учёбы в Омском инфизе пролетаю фанерой над Парижем. Ведь желая поступить в сиё учебное заведение и авансом видя себя в «динамовском» костюме, который при первых же заграничных выступлениях поменяю на «адидасы» и преподнесу их изумлённым маме, Костюкову, бабушке и братьям, я так и не определился со специализацией: классическая борьба, спортивная гимнастика, волейбол, лыжи?.. Вот и получились ёлки-палки.

Всестороннее развитие – это, конечно, хорошо. Разнообразие увлечений – тоже хорошо. До поры до времени. Не с конкретного ли выбора начинается взросление, становление тебя как личности. Увлёкся чем-то – и кажется, будто взлетаешь в заоблачную высь. А в итоге – ах, Париж, Париж, я фанерой над тобой пролетаю…

Смею утверждать, подобное свойственно и полётам на крыльях любви. Точнее, влюблённости. Уверяешь свою даму сердца, а прежде всего себя, что любишь по-настоящему, сильно, единственновлюблённо и вечно. Но оказывается, что так и не достиг, не изведал всей прелести головокружительной высоты полёта любви.

А может, эта неудовлетворённость, эта постоянная, возрастающая жажда неба и есть сущность любви? Возможно. И стократ прав мой хороший приятель: «Если я дам исчерпывающий ответ, что такое счастье, значит, я познал его. Но если я дам исчерпывающее определение любви, значит, я никогда по-настоящему не любил».

Но эти мысли появятся после. А в то далёкое время после фальстарта в инфиз я был погружён в поиски ответа на исконно русские вопросы: кто виноват?, что делать? В принципе, ответ на первый – что дважды два: сам виноват. Нет, я не посыпал голову пеплом, мол, идиот в двух сериях, ослушался добрых советов оставшихся без «адидасов» родных мне людей. Просто было стыдно, совестно перед ними.

Мучил другой вопрос: что делать, как быть дальше?

Рядом со мной на лавочке у не покорённого мной института пыхтел над тем же вопросом и Лёша Иванов, собрат по несчастью с далёкой Камчатки. В спорте он тоже, как и я, был обучен «чему-нибудь и как-нибудь». И ему тоже никто не подсказал о специализации. Даже родные камчатские вулканы. О своих же скромных сопках я скромно промолчу. В последний момент Лёша, будто сделав ставку на тотализаторе, решил специализироваться на спринте. И пролетел… Точнее, пробежал стометровку за 11,4. Для вулканов – впечатлительный результат. Но не для Омского инфиза.

Сидели мы сидели, думали-грустили и вряд ли что-то высидели бы, если бы к нам не подошёл случайный прохожий, интеллигентного вида и атлетического телосложения мужчина. Однако, как я уже упоминал, случайность – это не предвиденная нами закономерность.

Здрасьте – здрасьте, слово за слово – раговорились-познакомились. Это был, как нынче принято говорить, вербовщик. Он – помню лишь: Сергеевич – предложил нам поступать в медицинское училище, преподавателем которого и представился. И то, что он занимался «вербовкой» у стен инфиза – не случайно. Спорту тогда уделялось большое внимание, соответственно, и спортивным достижениям учебных заведений. А посему Сергеевич увидел в нас не будущих пироговых, а добытчиков спортивной славы училища.

Мы с Лёшей согласились, и в тот же день я отстучал телеграмму домой: «Пошёл вашими стопами». И мысленно добавил: и волк сыт, и овцы целы. Почему именно эту поговорку вспомнил – не знаю. Сейчас есть иное определение: разумный компромисс. Почти как в песне: «И тебе, и мне хорошо».

Белый халат и спортивный костюм слились воедино, подобно союзу серпа и молота в руках колхозницы и рабочего, указывающих победный путь в светлое будущее, которое оказалось иллюзорным. В итоге – молотом по пальцам, серпом по… тоже по пальцам.

Недолго я шёл по стопам родителей. Вскоре бросил училище, чем явно их огорчил. На все вопросы-распросы родителей я с бычьим упрямством повторял: бросил – и всё. Но что было за этим «всё», на сей раз не мог объяснить даже самому себе. Не исключено, что во мне на уровне подсознания была, если позволительно так выразиться, тяга к красоте человеческого тела. Этим, видимо, и объясняется чувство угнетённости и чего-то неприятного, тягостного, которое охватывало меня в анатомическом театре. Особенно при изучении распотрошённых трупов.

Бросил медучилище с творческим вдохновением, заменив слова популярной песни «Мишка, Мишка, где твоя улыбка, полная задора и огня…» на «Славчик, мы с тобой неловко пошутили, в третье медучилище пошли, белые халаты нацепили, белые надели колпаки». Но песней сыт не будешь.

Но вновь помог Сергеевич. По его протекции я с 1 февраля 1959 года стал преподавателем физической культуры Омского мукомольного элеваторного техникума.


На рогах или под хвостом?

Уж так издавна повелось, что в молодёжной среде у «стариков» при виде «молодых» всегда невольно задирается нос, а глаза взирают с высоты Эйфелевой башни. Не исключением было и медучилище – старшекурсники имели первокурсников за желторотиков. И ничего удивительного нет – таков неписанный табель о рангах. Но в целом он формальный. Как, скажем, обязательное ознакомление с распорядком дня в санатории или правилами проживания в общежитии.

Но некоторые из «стариков» не только проявляют необычайный «бюрократизм», но подчас явно перегибают палку.

Со знакомства, а точнее, с конфликта с таким «бюрократом» и началось моё проживание в общежитии. Это был наглый парень с деланной боксёрской походкой и повадками блатного. Что свойственно тем, кто, говоря спортивным языком, явно работает или играет на публику. В действительно блатных компаниях это, как правило, обыкновенные «шавки». Дешёвые «понты» – тот максимум, на который они способны и которыми пытаются набрать баллы. Судя по лакейской преданности «корифанов» этого долговязого парня, играл он довольно успешно.

С чего всё началось – не помню. Но стоило нам лишь встретиться взглядами, будто боксёры перед поединком, как стало ясно – столкновения не миновать. И оно не заставило себя долго ждать.

Сигналом к поединку прозвучало унизительное обращение ко мне, рассчитанное на окружавших нас ребят:

– Э, пацан, дай закурить.

В ответ я подчёркнуто удивлённо посмотрел на него:

– Не понял?..

Парень моментально завёлся, наглея всё больше. Но я по-прежнему пытался быть невозмутимым, памятуя первую часть заповеди Гены-волейболиста: «Не стоит понапрасну лезть быку на рога». Но когда тот начал размахивать руками, толкая меня в грудь, я вынужден был привести в действие вторую часть заповеди Гены-волейболиста: «… но не следует искать убежища под хвостом быка». Чётким взрывным ударом в челюсть я посадил наглеца на задницу. Вместо гонга об окончании первого раунда – удивлённые возгласы невольных зрителей поединка.

На следующий день в училище выяснение отношений продолжилось. Мы с Лёшей шли в столовую. Дорогу нам преградил жаждущий реванша мой вчерашний противник со товарищи. Он тотчас ринулся на меня, но встречным ударом я сбил его с ног, чем моментально остудил воинственный пыл его подельников, замерших на месте. Впрочем, вряд ли они набросились бы на меня с Лёшей, ибо тогда существовал неписаный джентльменский кодекс драчунов, которого неукоснительно придерживались. Это сейчас групповое избиение – в порядке вещей. Как говорится, «а заяц с шоблой – хоть на льва». Между прочим, именно так я склонен переводить с украинского языка девиз оранжевого Майдана «Нас багато – нас не подолати».

А ещё согласного этому кодексу – лежащих не бьют. Поэтому мы с Лёшей прошли мимо поверженного противника, хотя, не скрою, очень уж хотелось его наградить унизительным «шпицем».

В столовой мы ели долго и внешне очень спокойно. На самом деле – напряжённо и не без опасения. Можно было ожидать любого подвоха. Однако при выходе из столовой нас никто не поджидал. Но это ещё не означало, что заострившийся конфликт исчерпан.

Придя в общежитие и выбрав самую что ни есть уыбрав льную п в общежитие и приняв и приняв самую что ни есть о спросил: "иводил почти в гипнотическое состояние миллионы зритедобную позицию – горизонтальную на кровати – мы настроились на визит непрошенных гостей. Ждать пришлось недолго. На громкий стук в дверь я протяжно и с ленцой ответил: «Открыто».

В комнату стремительно вошёл генерал Хлудов и, поочерёдно бросив на меня и Лёшу пронизывающий взгляд огромных выразительных глаз, жёстко спросил:

– Кто Славик?»

Будто загипнотизированный взглядом удава кролик, я поднялся с кровати.

Через несколько лет этот пронизывающий колючий взгляд белогвардейского генерала Хлудова, прославившегося своей жестокостью, почувствовали миллионы не только советских граждан, смотря фильм «Бег».

– За что ты его? – спросил визитёр, которого я принял за преподавателя.

А что тут объяснять? Сам напросился парень, вот и получил.

Ясно, – закончил он «допрос» и после паузы вынес вердикт: – Считай, инцидент исчерпан. Можешь спокойно и самоотверженно грызть гранит науки.

Я облегчённо вздохнул, ведь среди наказаний не исключал даже худшего – «Костюков! С вещами на выход!».

И не надо мне «выкать», – улыбнулся грозный «следователь». – Я – староста курса. Дворжецкий. Владислав.

Костюков. Вячеслав, – протянул в ответ руку будущий пионер советской фотоэротики будущему генералу Хлудову.

Так мы и познакомились. И сдружились. Образовалось своеобразное дружеское ядро: я, Владислав и Валера, он же «Персик». Эта кличка прилипла к нему из-за рыжих, почти красных кудрявых волос. Он очень хорошо играл на баяне и неплохо пел. А музыкальный инструмент в руках парня – гарантия успеха у девчат.

Не примите меня за мелкого пижона, который бахвалится тем, что знавал многих знаменитостей или просто известных всей стране людей. Что, дескать, был с ними на короткой ноге, по плечу панибратски похлопывал, не раз чаи вместе гонял и водочкой запивал. Терпеть таких не могу. Нет, я не из тех участников знаменитого коммунистического субботника, кто с Лениным бревно нёс, что в полёте фантазии запечатлела кисть художника.

Судьба действительно сводила меня со многими известными людьми. И чаи с ними гоняли, и водочкой баловались. Что называется, на уровне встреч «без галстуков». Иногда – буду откровенен – и «без лифчиков». Но самое главное, в каждом из них я видел прежде всего человека, а не, скажем, министра, космонавта, народного артиста или чемпиона мира. Не заискивал раболепно перед их чинами и званиями, тем самым блокируя доверительность и откровенность общения, естественную теплоту отношений.

Я всё более убеждаюсь: даже самый «засекреченный» человек в какой-то пиковый момент жизни испытывает внутреннюю потребность, даже необходимость быть услышанным. Ведь даже бронежилет, как утверждает мой друг Владимир, стремится к задушевности. Особенно – на склоне лет.

P. S. Перед этим я озадачил читателя, вкратце упомянув о своих источниках информации, держа их под секретом. Примите вышеизложенное как маленькую подсказку к самостоятельному ответу.

Девушка – в петлю, а я – в Москву

Самоучитель для мужчин гласит: послушай женщину и сделай наоборот. Дельный совет. А как быть, если эта женщина – цыганка. Более того, иностранка…

Девушке из нашей компании (очередная подруга «Персика») цыганка предсказала, что на свой день рождения она будет умирать, но ее спасут. Предсказала накануне именно этого дня. Мы выслушали сообщение заметно обеспокоенной Кати, успокоили её, пошутили да и забыли. И напрасно.

День рождения отмечали в общежитии. Как и положено молодым-красивым, весело и прикольно.

Катя отправилась на кухню разогревать очередное блюдо. Поскольку плита была занята, решила воспользоваться услугами другой кухни. И здесь Катю ожидал ещё тот «подарочек»: её любимый «Персик» обнимался и целовался с её подругой. Бросив сковородку, униженная и оскорблённая Катя побежала прочь, заливаясь слезами. Измена любимого была для неё шоком. Забежав в пустую комнату, она скрутила простынь, перекинула через трубу и попыталась повеситься.

К счастью, всё обошлось. Общими усилиями Катю с трудом успокоили. Застолье продолжилось, но сбывшееся предсказание цыганки будто сковало всех леденящим ощущением неотвратимости чего-то мистического и кошмарного.

Под впечатлением этого случая я пребывал несколько дней. Неужто судьба каждого предопределена свыше? Неужто все наши усилия, порывы, устремления – не что иное, как имитация бурной деятельности? Неужели действительно от судьбы не убежишь? Если так, то что же день грядущий мне готовит?

Дабы избавиться от водоворота этих мыслей и раздумий, я наконец решился на визит к той же цыганке.

В холле цыган пел под гитару, рядом лежала овчарка, уложив голову на лапы. Посетителей много. Наконец – моя очередь. Лишь переступив порог, слышу:

– Заходи, Вячеслав.

Я опешил: откуда она знает моё имя? Кто-то сказал? Маловероятно.

Внимательно смотря на меня, цыганка виртуозно разложила карты и, не переворачивая их, начала вещать: через несколько месяцев мне выпадет дорога на Москву, для меня Москва станет трамплином в будущее, все начнётся с Москвы…

Я сразу подумал: родители в Забайкалье, я в Омске, ни о каких переездах и не помышлял. Какая Москва, какие трамплины?

Цыганка, то перекладывая карты, то крутя-вертя ими, продолжала вещать моё будущее: быть мне известным, даже знаменитым и, возможно, богатым. Богатство само будет плыть мне в руки, но я не воспользуюсь этим сполна. Жить мне в разных городах и много разъезжать по белу свету. Жизнь будет насыщенной, ждут меня приятные неожиданности и быть мне удовлетворённым от своей работы. И уточнила:

Работа твоя – на виду людей. Их будет очень много, и они все разные. Кто с добром к тебе, а кто со злом, кто с завистью, а кто с открытым сердцем. Но много будет тебе благодарности от них.

Конечно, это было довольно интересно, даже приятно для любопытных и доверчивых ушей, но весьма и весьма сомнительно для рассудка. К тому же, мне становилось всё более не по себе под её пронзительным неподвижным взглядом. Не то показалось мне, не то примерещилось, что у неё менялся цвет глаз, выразительность и проницательность которых усиливались.

Недоверие нарастало, хотелось как можно быстрее освободиться из почти гипнотического плена её глаз. А цыганка продолжала:

Будет три жены. Первая будет любить тебя, но не будет любить твою работу, которую полюбишь ты. Вторая жена...

Слушая, я уже ничего не слышал. Но врезались в память четыре туза, вытянутых цыганкой из четырёх кучек карт и тем самым подводящим итог гаданию: быть тому, о чём сказано было.

Я рассчитался с гадалкой, опустошённый и выжатый, как лимон, вышел на улицу, заглотил изрядную порцию свежего воздуха, закурил и медленно побрёл в центр города, стараясь как-то осмыслить и переварить всё сказанное цыганкой. Но, странное дело, я почти ничего не запомнил. Забыл даже имя третей жены, названное цыганкой.

Решив подкрепиться, подошёл к соблазнительно пахнущему пирожками киоску, но обнаружил полное отсутствие денег. Оказывается, я машинально отдал все имеющиеся купюры цыганке. И мне вдруг стало, как не странно, смешно и стыдно: это ж надо было так опростоволоситься, стремясь заглянуть в своё будущее чужими глазами. Даже, если это глаза «импортной» цыганки.

Но последующие события возвращали мне память – почти всё происходило так, как и предсказывала цыганка. Странно, но всё вспоминалось уже после, когда, как говорится, «поезд ушёл». Приходилось быть умным задним числом.

А вот память о девушке Кате, её попытка суицида вспоминается часто. Как сопоставление с нравами сегодняшних дней. Поразительно, но то, что в то далёкое время воспринималось как нереальное, со временем стало реальным. Конкретно – предсказание моей судьбы цыганкой. И наоборот, когда-то реальное и вполне обычное теперь воспринимается как нереальное, даже ненормальное и смешное. Имею ввиду Катю и её попытку суицида.

По нынешним меркам отношений её поступок более чем удивительный и глупый. Лезть в петлю из-за того, что твой парень с кем-то там тискается?! Да возможно ли такое? А если и возможно, то даже не всякий умалишённый до такого додумается.

Запомнилась доверительная беседа с одной женщиной, посетившей фотоателье. Заметив её скверное настроение, решил поднять его:

Если бы все женщины да имели такую внешность, да такую фигуру, да такую походку, как у вас, то вся наша жизнь превратилась бы в сплошной праздник любви и красоты.

Она лишь грустно улыбнулась. Разговорились. Рассказала о себе: рано вышла замуж, через год развелась, детей нет.

Аборт – и материнство за борт, – с горькой улыбкой сыронизировала она. Относительно нового замужества перспектива нулевая. И не потому, что так решила – так получается. Объяснила просто и откровенно:

Все мужики хотят поиметь меня в первый же вечер. Если не в комнате, то прямо в подъезде, прислонив к стенке, или на подоконнике. Не дашь – не приходят больше. Дашь – тоже не приходят.

Если эта женщина не против выйти замуж, на худой случай хотя бы иметь постоянного мужчину, то вот мой бывший сокурсник сознательно не хотел жениться. «А зачем? Я с первого вечера всё имею. Привожу или сами приходят. Благо, что квартиру имею».

До сих пор не женился. «А зачем? Привык. Да и кому я нужен. Мои года – моё банкротство».

– А как «боевые подруги»? Приходят?

Приходят. Сами приходят. Счета приходят. За газ, за воду, за тепло. За всё платить надо…

Поскольку невольно речь зашла о превратностях женитьбы-замужества, уместно упомянуть о женщине, которая очень хотела и хочет выйти замуж. Сильно хочет. Но, увы, у неё «слабенький передок». Извините, но именно так говорят о легкодоступных женщинах. Да и сама о себе она так говорит, непременно добавляя: «А я такая и есть. Люблю мужиков. Увижу мало-мальски привлекательного – и таю».

Но её основные претензии – к мужчинам:

Нет настоящих мужиков, днём с огнём их не отыщешь. Не встречала и вряд ли встречу такого, который бы твёрдо сказал: «Всё, Танюха, хватит, завязывай с беспутной жизнью и выходи за меня замуж». А если нет настоящих мужиков, то откуда взяться женскому счастью?

Три, на первый взгляд, разные мини-истории. Но есть у них общий знаменатель – несостоявшееся личное счастье. А посему вправе сказать: три мини-трагедии в водовороте падения нравов.

Мы уверенно освобождаемся от ханжеской морали, но, увы, подменяем естественность отношений мужчины и женщины животным инстинктом, начисто лишённом духовности.

Я далёк от стремления взять на себя обязанности этакого морализатора-чистоплюйчика «времён очаковских и покоренья Крыма». Это глупо и смешно. Да и права такого не имею – грешен.

Но на основании личного опыта могу дать совет: если вместо ожидаемого дворца вы оказались у разбитого корыта, то не следует всё списывать на судьбу, на цыганку-гадалку, на неблагоприятные обстоятельства, на перешедшую дорогу чёрную кошку. Ибо в итоге обвините засуху в Антарктиде и сибирские морозы в Африке, невольно поверив в сию чепуху. Найдите время, растормошите желание начистоту поговорить с самим собой и, глядя на ещё не полностью разбитое корыто, попытайтесь всё взвесить и понять, в чём ваша беда, а в чём – вина. Определите степень своей вины в своей беде. Поверьте, помогает. Ведь откровенный разговор с самим собой – это генеральная уборка души.


Голова и крылья, соединяйтесь!

Gaudeamus igitur, juvenus dum sumus! Веселимся, пока мы молоды!

Из поколения в поколение, будто эстафетная палочка, передаётся этот призыв-пожелание. И каждое эстафетонесущее поколение веселилось, веселится и будет веселиться по-своему, привнося что-то своё, неповторимое. И непременно эпатажное. Как утверждение своей независимости. Как протест против диктата взрослых. Особенно – против назойливых нравоучений.

Эту страсть взрослых к морализаторству Ф. Ларошфуко объяснил хотя с юмором, но довольно метко: «Взрослые потому так любят давать хорошие советы, ибо уже не способны подавать дурных примеров».

Из личных наблюдений смею утверждать: самые рьяные бичеватели молодёжи – это, как правило, те, кто свои молодые годы «проглотил всухомятку», то есть не почувствовал, не испытал весеннего половодья чувств. А при половодье, как известно, река выходит из привычных берегов. На время. После вновь возвращается в русло. До следующей весны.

Вспомним: 1968 год, Франция, молодёжная революция, «хиппи». Побушевали, порезвились и вернулись на круги своя – к тому образу жизни, против которого взбунтовались. Так что каждое юное поколение должно «отхипповать». Чтобы, став взрослыми, возмущаться грядущим поколением.

Прежде всего, «ужасный молодняк» возмущает и шокирует тех, кто на стремительно меняющейся мир взирает с обветшалой колокольни прошлых лет: «Ах! Ох! Что за молодёжь нынче пошла! Кошмар! Ужас! А вот в годы нашей юности…».

И так из поколения в поколение. Получается: чем дальше – тем хуже? Весьма своеобразно и остроумно на эту проблему посмотрел польский сатирик Веслав Брудзинский: «Любопытно: с каждым поколением дети всё хуже, а родители всё лучше; отсюда следует, что из всё более плохих детей вырастают всё более хорошие родители».

Не лишают себя удовольствия побурчать на молодых-зелёных и те, кто всего-навсего забыл, что и он когда-то тоже был таким же неподатливым ёжиком в излишне заботливых родительских руках.

Большинство взрослых более толерантны: «Мы, конечно, тоже изрядно чудили в молодые годы, но чтобы ТАК!..»

Иные по-философски смотрят на жизнь – всё течёт, всё меняется – и по-хорошему завидуют: «Где мои семнадцать лет…».

Американский драматург Бадди Эбсен очень мудро объяснил причину извечной претензии стариков: «Что мне больше всего не нравится у молодых, так это то, что я к ним не принадлежу».

По мне, разумный компромисс извечного конфликта родителей и детей достигается довольно просто: родители не должны забывать, что и они когда-то были детьми, а дети должны уразуметь, что они когда-то станут родителями. И тогда исчезнет стена отчуждения, появится взаимопонимание и обоюдное доверие, а вместо назидательности – мудрые советы тем, у кого ещё всё впереди, от тех, у кого большая часть жизни позади. Как говорит мой философствующий приятель Владимир: «Юность – это крылья без головы, старость – это голова без крыльев. Голова и крылья, соединяйтесь!»

Это – идеальный вариант. Характерно: когда во взаимодействии «отцы–дети» достигается «единение головы и крыльев», то «полёт» детей происходит без «залётов».

Но я отвлёкся. И не удивительно. Любые воспоминания о невозвратной молодости всегда настраивают на философско-лирический лад. И преимущественно под аккомпанемент песен и мелодий тех лет.

У каждого есть своеобразный музыкальный альбом его жизни. Эпиграф моего альбома – незабвенная есенинская напевность: «Не жалею, не зову, не плачу – всё пройдёт, как с белых яблонь дым…»

Его страницы – это страницы многожанровой жизни. Услышишь иль невольно промурлычешь позабытую мелодию или песню – и память возвращает тебя в прошлое. Перевернёшь страничку, а там, скажем, «И в Стамбуле, и в Константинополе…». Листаешь страницы – и звучат «Кукарача», «Когда поёт далёкий друг…», «Как-то раз пчела, в теплый день весной свой пчелиный покинув рой, полетела цветы искать и нектар собирать…». И уж конечно – «Сегодня праздник у девчат, сегодня в клубе танцы…».

Эта песня у меня всегда ассоциируется с одним стариком, обожавшим танцы. Они были для него, невольника въедливой прижимистой старухи, – что глоток свободы. А посему он всегда с нетерпением ожидал субботы и воскресенья. Дождавшись, утром направлялся в парикмахерскую с бидончиком для пива.

Какая связь между танцами, парикмахерской и пивом? Самая непосредственная.

Итак, суббота и воскресенье – «праздник у девчат», то есть танцы. А какой праздник без сногсшибательной причёски? Поэтому с утра в дамских залах парикмахерских – очереди. И почти все дамы непременно с пивом. Как с необходимым компонентом качественной причёски. Требовалась самая малость хмельного напитка. Но ведь грех выливать почти полную бутылку, да и дамам, почувствовавшим себя почти королевами предстоящего бала (а танцы в клубе чем не бал?), не то что стыдно – непозволительно уносить с собой остатки. Чем не благодать для подневольного старика, пользующегося в парикмахерской правами «своего человека»?

Листая свой музыкальный альбом, непременно вспомнишь танцы, которые во все времена были и, наверное, останутся эпицентром веселья молодёжи. То ли это неистовые танцы язычников у костра, то ли изысканные па в аристократических салонах, то ли высокоморальные вечера танцев правильных комсомольцев, то ли выплясывание в прокуренных сельских клубах или первый бал Наташи Ростовой, то ли это дискотека или обыкновенные «скачки» – всегда это потребность других увидать и себя показать. Это смотр, конкурс, лотерея. Это надежды и ожидания, предвкушение романтических приключений и любовных романов, лирика и проза, комедия и драма, а подчас и трагедия. Это подиум для девушек и ринг для парней. Одним словом, это – танцы.

Все проходят через танцы. И у каждого – свои танцы юности.

Для моих ровесников танцы начинались «вприглядку». Это тот максимум, на что мог рассчитывать мальчуган – наблюдать за танцевальной тусовкой без права поучаствовать в ней. Следующий этап – «вприкуску»: самообучение перед зеркалом со стулом и без него. И вот наконец-то твой выход, маэстро!

Неизгладимое впечатление произвел на меня молоденький лейтенант. Точнее, его великолепные по красоте танцы с очаровательной женой. Штатский «прикид» лейтенанта во многом объяснял причину его перевода из Москвы в Зауралье. Узкие брюки-дудочки, яркий, расширенный в плечах пиджак и огромный коричневый галстук с длиннохвостой жёлтой обезьяной на зелёной пальме.

Это был типичный «прикид» стиляг, которые не только не вписывались в жёсткие рамки моральных канонов советского общества, но за преклонение перед Западом предавались осуждению и преследованию. Вплоть до «мест не столь отдалённых». А в головы обывателя вдалбливалось: «Каждый стиляга – потенциальный преступник», «Иностранцы, иностранки, все от пяток до бровей, это местные поганки, доморощенный Бродвей». И «идейно убеждённый» обыватель подчас преступными методами пытался искоренить «потенциальных преступников»: насильно состригал им «кок», резал-рвал брюки, а для пущей убедительности просто-напросто пускал в ход кулаки. А уж как чихвостили стиляг на всевозможных собраниях, заседаниях! Почти, как в тридцатых годах врагов народа.

Но недаром говорится: «Красиво жить не запретишь». А лейтенант с женой были именно теми, кто хотел жить красиво. И умел.

Как подтверждение – их танец. Когда они танцевали, все невольно освобождали им место, дабы любоваться их изысканной виртуозностью и грациозностью.

Когда я впервые увидел выступление Элвиса Пресли, тотчас вспомнил лейтенанта. Что и не удивительно. Ведь Пресли – кумир молодёжи пятидесятых годов. Как Биттлз – шестидесятых.

Поговаривали, что в Америке, мол, запретили по телевидению показывать Пресли ниже пояса, так как движения его нижней части туловища приводили женщин в экстаз.

Наверное, и лейтенант, и кумир молодёжи Элвис Пресли не только повлияли на мой вкус, но и усилили вполне естественное желание быть «красивым и неотразимым». Нет, не слепо подражать, возведя их в ранг кумиров. Нет. Они усилили потребность самореализации, которая начинается с поисков себя.

Правда, в юношеские годы поиски себя на уровне подсознания трансформируются в поиски приключений, что невольно втягивало в эпицентр молодёжных тусовок – танцы. А они не только для девчат, но и для парней праздник при всём их показательном пренебрежении к танцам, мол, ну что, мужики, не заглянуть ли нам на «скачки», где «стоят девчонки, стоят в сторонке, платочки в руках теребят, потому что на десять девчонок по статистике девять ребят».

В тот не то судьбоносный, не то роковой день я мы Владиславом Дворжецким и «Персиком» вроде как бы от нечего делать заглянули на танцы. Под браурный хит тех времён «Не кочегары мы, не плотники» из кинофильма «Высота» я бодрым уверенным шагом направился к трём девушкам, стоящим в сторонке, но без платочков, которые следовало теребить руками. Две из них смотрели на меня в ожидании приглашения. Я уже прикинул, какую выбирать, но в последний момент не то чёрт меня дёрнул, не то рука судьбы тому причина, но я неожиданно для самого себя пригласил третью, стоящую к залу спиной. Что называется, выбор вслепую.

И не ошибся. Девушка оказалась весьма и весьма симпатичной.

Между прочим, приглянулась она и Дворжецкому. Со временем он признался: «Если бы мы не были друзьями – увёл бы от тебя Люсю».

Это был наш первый танец. Монтажники-высотники уж больно быстро закончили пижониться, что они не кочегары и не плотники, и с высоты послали всем привет. Но конец танца стал началом нашего увлекательного романа, который как-то быстро и незаметно приобрёл все признаки семейно-бытового жанра. И пришлось нам вместе и кочегарить, и плотничать, и… Что поделаешь, во благо семьи все профессии нужны.

Но каждый из нас оставался монтажником-высотником, который, как известно, смотрит на окружающий мир со своей высоты. Прожив вместе двадцать пять лет без «чуть-чуть» и нажив двух детей, мы наконец послали друг другу привет. Как в той нашей судьбоносной песне о монтажниках-высотниках: «И с высоты вам шлём привет»…


С Люсей в груди, обезьяной на груди

и Карлом Марксом в голове

Уж коль речь зашла о стремлении молодёжи с вызовом и во всеуслышание заявлять о своём праве на свободную и, главное, оригинальную личность, позволю упомянуть Карла Маркса и вспомнить непризнанного марксиста «Персика». Непризнанного, ибо у нашего с В. Дворжецким друга было весьма своеобразное виденье личности общепризнанного основоположника коммунизма.

«Карл Маркс – замечательная личность, – с традиционной преамбулы начинал «Персик», и она даже у высокоидейных товарищей возражений не вызывала. Поначалу. Пока «Персик» не развивал эту мысль, демонстрируя свой, как сам определил, «анархический материализм».

Всё в мире относительно, вещал «Персик», а посему всё зависит, согласно одесской народной мудрости, «как на это посмотреть». А смотрел «Персик» весьма своеобразно. Скажем, говоря о К. Марксе как о замечательной личности, непременно уточнял: качественное прилагательное «замечательный» производное от глагола «замечать». Так вот, Маркс ЗАМЕЧАЛ то, на что почти никто не обращал внимания. Скажем, первым узрел призрак, который бродил по Европе, первым заметил растущую агрессивность эмансипированных женщин и в деликатной форме выразил протест против феминизации: «Сила женщины – в её слабости». И не только такие перлы ВЫДАВАЛ Карл Маркс, поэтому, резюмировал «Персик», его по праву можно ещё назвать и выдающимся.

Обладатель оригинальной красно-рыже-огненной шевелюры «Персик» был убеждённый материалист – даже свои кратковременные амурные похождения объяснял с позиций диалектики: переход количества в качество. Он вообще был любитель пофилософствовать в непродолжительных паузах от перехода количества в качество.

Так вот, в одну из таких пауз он изрёк: «Карл Маркс, должен вам сказать, был великий франт. И своему внешнему виду он уделял больше внимания, чем призраку коммунизма. По нынешним меркам он – стиляга. Иначе б он не додумался до понимания того, что «бытиё определяет сознание».

Видя наше с Дворжецким удивление типа «Что, парень, крыша поехала?», «Персик» принялся доказывать, что с «крышей» у него всё нормально. До сих пор помню его «доказательную базу».

Что такое «бытиё»? Это всего-навсего быт. А что такое быт? Это серое однообразие будней, которые и тебя делают серым, скучным, превращая твою жизнь в подобие трамвая: один и тот же, кем-то проложенный маршрут.

Устраивает тебя такое – громыхай по чужим рельсам, покрываясь серой пылью серых будней. Не устраивает – отстаивай своё право на самореализацию своего «Я». И первый шаг к этому – внешний вид. С этого начинается революционер. Поэтому Элвис Пресли – великий революционер, на практике воплощающий учение Карла Маркса. А поклонники Пресли – революционеры.

Разумеется, мы, да и сам «Персик» прекрасно понимали, что это самые что ни есть «понты». Но тем не менее, спор разгорелся.

Как мне кажется, отличительная черта молодёжи шестидесятых годов – это стремление воспринимать мир и мыслить нестандартно. Пусть прикольно, подчас на грани абсурда, но с желанием постичь мир своим умом. Не поэтому ли поколение «шестидесятников» периода так называемой «оттепели» вошло в историю. А вот нынешняя молодёжь, к сожалению, – это носители хоть и обширной, но готовой информации. Без желания (или неумения?) осмыслить происходящее, определить своего рода точку опоры в бурном информационном потоке.

И если что-то вроде анархического материализма «Персика» сравнимо с полной жизненной энергии комедией, то нынешнее пассивное принятие готовых постулатов – трагедия. Это деградация, когда общество от интеллектуального производителя превращается в интеллектуального потребителя. Более того, потребителя без внутреннего морально-духовного цензора. Это – добровольное порабощение. «Ни один народ нельзя освободить снаружи более, чем он свободен изнутри» (А. Герцен). Так о какой демократии может идти речь? Сплошные «понты»?..

В последнее время эпатажного философа «Персика» с его «это как посмотреть» вспоминаю часто. Ведь сейчас происходит переоценка ценностей при интеллектуальной пассивности большинства, озабоченного проблемой не как жить, а как выжить. Обесценивается, фальсифицируется прошлое, а взамен – абсурдные прожекты-миражи.

Взять хотя бы призрак коммунизма, который бродил по Европе, вызвав и до сих пор вызывая брожение умов. Прошёлся он не солоно хлебавши по одной шестой части мира, оставив после себя спорное молоткасто-серпастое наследие. Но с пониманием и почестями был принят в Поднебесной, приобрёл там, что называется, плоть и кровь, одарив гостеприимных хозяев экономическим феноменом.

Действительно, потенциальные возможности коммунизма как системы были и есть огромны. Вспоминаю расхожую фразу периода «запудривания мозгов», что «нынешнее поколение будет жить при коммунизме»: «Коммунизм не кормушка для всех, а взлётная площадка для каждого». Великолепно, прекрасно, красиво! Теоретически.

Но, увы, необычайно практичные партаппаратчики под шумок официальной пропаганды превратили взлётную полосу в торговый ряд личных кормушек для избранных – для «верных заветам Ленина» прилипалам-приспособленцам.

Это о них в беседе с Лениным говорил Максим Горький, что жутко представить, «какие подлые буржуи получатся из нынешних коммунистов по прошествии времени». Это Максим Горький, всё более не приемля моральную сущность не декларативных, а реальных социалистических преобразований, в письме к Сталину в отчаянии писал по поводу того, что «обозный хлам», «двуногая сволочь» изгоняют из партии её ветеранов. Тех, кто совершал революцию и свято верил в идеалы социализма. И тем самым наглядно подтвердился исторический опыт: революцию делают одни, её плодами пользуются другие.

Не этим ли письмом «Буревестник революции» Максим Горький ускорил свою кончину?

Но эти и подобные мысли непрошенными гостями посетят меня позже. А тогда, в Омске, красивый и неотразимый, окрылённый и влюблённый, я был настоящим революционером-марксистом. Согласно неомарксистской теории «Персика».

Именно таким я ощущал себя, впервые в своей жизни посещая ресторан. Будто победитель на белой лошади въезжая под триумфальную арку, я входил в «Иртыш», самый респектабельный ресторан Омска.

Ещё бы! Представьте мой «прикид». Пёстрый широкоплечий пиджак (да и мои собственные плечи – смотри и завидуй), ярко-зелёные, максимально зауженные брюки, туфли на толстой каучуковой подошве, ярко-жёлтая рубашка и главное – броский широченный галстук с интеллигентного вида обезьяной-симпатягой. А рядом, как и положено для настоящего рыцаря-джентльмена, – Дама сердца, моя Люсенька. В голубом, облегающем изящную фигуру узком платье, по тем временам необычайно коротком…

Чтобы модно одеваться, нужны были немалые деньги. Но не лентяй придумал: хочешь жить (тем более, красиво) – умей вертеться.

Крепкие ребята, сколотив маленькие бригады, ходили разгружать вагоны и баржи. За ночь можно было заработать прилично по тем временам. Я чудесно играл в карты, особенно в «очко». Да и бильярдом увлёкся не ради олимпийского интереса. И мать каждый месяц высылала определенную сумму денег. Само собой разумеется, основным источником была зарплата. Одним словом, материально был обеспеченный, поэтому мог себе позволить красиво жить. К тому же, появились барахолки, где можно было купить стильные вещи.

Мы с Люсей, счастливые и влюблённые, в центре зала «Иртыша» мило ворковали, вкушали изысканные блюда, пили шампанское, танцевали, и жизнь казалась сплошным праздником. «Праздник, который всегда с тобой». Правда, это о Париже книга Э. Хемингуэя. Но не беда. Нам казалось, что и Париж, и весь мир готовы принять нас в свои объятья.

А за стенами «Иртыша» нёс свои мощные воды Иртыш…


и ослик двинулся вперёд,

а я, козёл, трусливо наутёк

«Стали жить-поживать и добра наживать»…

Так заканчиваются сказки, когда влюблённые Он и Она, преодолев преграды и одолев злодеев, соединяются брачным союзом, становятся супругами. А вот как живут-поживают и добра наживают – таких сказок не знаю. «С милым(ой) и в шалаше рай» – даже не слабое утешение, а грустная шутка. Между прочим, этимологическое трактование слова «супруги» – пара волов в одной упряжи.

Нет, я не к тому веду, что наша с Люсей супружеская ладья чуть ли не с первых дней совместной жизни налетела на подводные камни бытия и дала течь. Напротив, всё складывалось довольно хорошо. Мы не погрязли в рутине однообразия будней. Принимали их как должное, прекрасно понимая, что, как говорит мой приятель Владимир, до свадьбы Он и Она ищут необитаемый остров, а после свадьбы – остров сокровищ.

Мы с Люсей, образно говоря, не лишали себя удовольствия ощущать прелесть необитаемого острова, одновременно прокладывая путь к острову сокровищ. Говоря сухим языком, в наш союз мы смогли привнести духовное и материальное.

Одним словом, всё складывалось благополучно. Хотя бы потому, что я ощущал себя настоящим мужчиной в классическом понимании: защитник, добытчик, творец и созидатель. Особенно после того, когда мы перебрались на новую, более комфортабельную квартиру.

Но зудящей занозой – не угомонить, не вытянуть, не вырвать, не вырезать – гложил меня один проступок. Казалось, Люся излечит меня, вытравит, вырвет из памяти ту, которая незримым немым упрёком преследовала меня, постоянно впрыскивая очередную дозу самопрезрения.

Не скрою, до сих пор, хоть и не столь явственно, я ощущаю постыдный шрам на своём мужском достоинстве. Как пожизненное клеймо предателя, труса и… козла.

Время не вернуть вспять. Но всё-таки как подчас неистово хочется прокрутить его назад и не повторить того, что взрывоопасным грузом придётся нести всю оставшуюся жизнь. О, Господи, верни тот день, тот миг! Но, увы, моя мольба – глас вопиющего в пустыне.

Великие говорили, что мимолётное может стать вечным. Хотя поначалу эта мимолётность кажется простой случайностью. Но так ли это?

В тот знойный летний день я оказался на пляже, что вальяжно разлёгся в центре города. Расслабленный и разнеженный солнцем, я пребывал в том состоянии неги, когда абсолютно нет желания двигаться, о чём-то думать. Лень подняться и сделать несколько шагов к воде. Лень даже согнать муравья, который облюбовал мою руку. Да и голова объявила ленивый бойкот – ни о чём не думает. Разве что о том, как было бы хорошо, если бы кто-то взял тебя на руки, искупал в Омке, отнёс бы обратно, водичкой бы угостил, а лучше – мороженым. И муравья бы заодно прогнал. Блаженная сладкая лень.

И вдруг ни с того, ни с сего, будто по команде дневального «Подъём!!!», я резко приподнялся, оглянулся – и мои глаза вонзились в прелестное девичье создание. Будто щелчок фотообъектива, один лишь взгляд, но его оказалось достаточно, чтобы зафиксировать её облик.

Точённые бёдра, не просто тонкая, а изящно тонкая талия, небольшая, изысканно-соблазнительная грудь, соски, казалось, вот-вот проделают дырочки и вырвутся из плена лифчика. Чёрный цвет строгой формы купальника подчёркивал великолепие фигуры и был под стать чёрным волосам и смуглому телу.

До сих пор мне кажется, что ничего подобного я после не видел, а ведь сколько было увидено, на скольких конкурсов красоты, как член жюри, побывал.

Очаровательная незнакомка грациозно и плавно вошла в воду, перед этим оглянувшись и на какой-то миг, будто стоп-кадр, задержав на мне удивлённо-вопросительный взгляд.

Этого было достаточно, чтобы по «боевой тревоге» поднятый во мне Ловелас тотчас протрубил команду «В атаку!!!».

Атака была стремительной, развивалась успешно, обещая головокружительную кульминацию и победную развязку с непредсказуемым эпилогом. Впрочем, об эпилоге пусть заботятся женщины. Для мужчин главное, как разглагольствовал Женя-баянист из пионерлагеря, – «сунул, вынул и бежать».

Её звали Анжела. Она оказалась на удивление прелестной девушкой, необычайно естественной в общении, что располагало к задушевности. Не потому ли я начал читать стихи. Не для того, чтобы охмурять и производить впечатление этакого суперсовременного молодого человека, сочетающего в себе физика, лирика и романтика, чья душа жаждет свершений, ограничиваясь популярным припевом: «А я еду, а я еду за туманом, за туманом и за запахом тайги». Правда, прагматики тотчас внесли свои коррективы: «А я еду, а я еду за деньгами, за туманом едут только дураки». Стихи сами рвались наружу. А их я знал много.

Я был подобен раскупоренному шампанскому. Никогда доселе с таким упоением я не «расшампанивался» брызгами острот и шуток. Неспроста Анжела спросила, не массовик-затейник ли я, что ещё больше воодушевляло меня и убеждало: мой Ловелас непременно будет повышен в звании. Я был в ударе. И всё больше нравился себе и, уверен, Анжеле. Об этом говорю «без ложной скромности», как писал Джек Лондон, на чьих сильных телом и духом героев я пытался походить. И подходил к этому по-марксистски, продолжив мысль К. Маркса: сила женщины – в её слабости, обязывающую мужчину быть сильным и одновременно нежным. Об этом говорю не случайно, ибо, непринуждённо и приятно общаясь с Анжелой, я как бы обнаружил в себе качественно новое восприятие женщины, когда естественное физиологическое влечение к ней не сводится лишь к удовлетворению полового инстинкта.

Видимо, именно в этом контексте следует понимать услышанное мною в разное время от разных женщин. Одна уверяла: «Для женщины идеальный мужчина – это сильные руки и нежные ладони». «Для настоящего мужчины женщина не сверлильный станок, а музыкальный инструмент», – убеждала другая. Или их требования завышены и нереальны, или попросту нет и не может быть таких мужчин, но обе эти женщины состарились в одиночестве, периодически нарушаемом лишёнными музыкального слуха сверловщиками.

Да, я поедал Анжелу глазами, я жаждал её, я стремился к половой близости. И чувствовал, что моя нарастающая чувственность передаётся ей и не вызывает протеста. Не знаю почему, но я был уверен в этом. У нас, подобно героям рассказа И. Бунина «Солнечный удар», мгновенно, как солнечный удар, вспыхнула взаимная страсть.

Но, что удивительно, я не торопил события, как бы предварительно желал визуально насладиться красотой полуобнажённого тела девушки. Восхищение им органично и естественно переходило в желание, стремление, потребность обладать этим телом. Даже не обладать. Слиться с ним в умопомрачительном, сладостном восторге и раствориться в нём.

Не об этом ли гласит легенда об андрогенах, когда мужчина и женщина были суть одно существо. Они были необычайно сильными и бессмертными. Но боги, опасаясь их могущества, рассекли их на две половины. И с тех пор каждая половина стремится одна к другой, дабы исцелить человеческую природу.

Это позже, помню, мы разглагольствовали об эстетической эротике и эротической эстетике. А впрочем, при взлёте восторженных чувств и бурлении чувствительности невозможно провести эту грань.

Да, для меня было открытием, что чувственность и чувства, желание и восхищение, страсть и нежность могут столь органично не только сочетаться, но и взаимообогащаться.

У нынешнего поколения эти строки вызовут удивление. Мол, о каком это открытии Америки сквозь проём форточки я говорю, ведь речь идёт о вполне обычных и естественных вещах.

Но ведь то было другое время, когда даже полуобнажённое женское тело воспринималось как нечто постыдное, греховное и недостойное, чему нет и не может быть места в «светлом будущем человечества». А половой акт – всего лишь как необходимый процесс производства детей. Если сейчас понятие «сексапильность» воспринимается как комплимент, то тогда это слово было созвучно понятию, мягко говоря, «женщина лёгкого поведения».

Таков был кодекс строителя коммунистического будущего, увенчанного, будто заключительным аккордом траурного марша, прозвучавшей на весь мир смехотворной фразой «У нас секса нет».

Я всё более восхищался Анжелой. Да и собой. Хотелось чего-то особенного, необычного. И я не придумал ничего лучшего, как предложить Анжеле прыгнуть с моста, заметив, как восторженно и аппетитно она посматривала на прыгунов. Мостов было два. Один высотой метром двадцать, второй почти вдвое ниже.

Несколько нерешительно она почти согласилась на прыжок. Когда мы шли к меньшему мосту, я попросил её: «Иди впереди, я хочу полюбоваться тобою». Со смехом она чуточку пробежала, несколько раз перекрутилась на одной ноге и остановилась, по-детски непосредственно и мило улыбаясь. Я подошёл к ней, и Анжела, почти касаясь моих губ, прошептала: «Я согласна на прыжок». И я почувствовал себя взлетающим ввысь.

Я помог Анжеле взобраться на перила моста, дал ценное указание зажать нос пальчиками и после моих стартовых слов «В поход!», – воскликнул Дон Кихот, и ослик двинулся вперед» девушка совершила свой первый прыжок.

Радостная и счастливая, она победно махала мне рукой и звала меня. С этого моста я прыгал «солдатиком», но на сей раз, одолев небольшой страх, прыгнул вниз головой. Полёт прошёл нормально, приводнение – удовлетворительное. Выбрались на берег, возбуждённые и довольные. Я заметил, что ее взгляд устремлен на парящих с большого моста прыгунов. Прыгали даже подростки.

Соблазн был большой. Рискованный. И с предельно плачевным последствием для меня.

Если бы всё вернуть вспять…

Уговаривая Анжелу на прыжок, я, идиот, как-то не подумал о том, что и мне придётся прыгать почти с двадцатиметровой высоты. Рисковая по натуре и воодушевлённая предыдущим прыжком, Анжела поддалась моим уговорам.

И вновь девушка была послушной команде Дон Кихота. И вновь она победно и призывно махала мне рукой, выскользнув из объятий воды. Я ликовал, что мне удалось уговорить девушку преодолеть страх.

Анжела звала к себе. Я взобрался на перила, посмотрел вниз – и страх сковал меня. Малость закружилась голова, несколько затошнило, предательски ослабли и задрожали колени. Я всё-таки сумел выдавить из себя: «В поход! – воскликнул Дон Кихот…» и, проглотив остаток фразы, позорно спрыгнул на мостовую.

Анжела махала рукой, подбадривала меня. Кое-как натянув на себя одежду, я бросился наутёк, обзывая себя самыми последними словами. «Козёл» было самым мягким и культурным словом из синонимической обоймы самобичевания.

Несколько дней я почти не выходил из дому. Казалось, что все были свидетелями моего позора. Даже случайно проплывшую по мне чью-то улыбку я воспринимал как унизительный плевок в мою сторону. Заслуженный плевок.

Сейчас я молю, чтобы Анжела когда-нибудь прочитала эти строки. И прощением своим сняла бы с меня позорную печать трусливого козла.

И приняла бы мою благодарность за ещё один мой шаг к пониманию органического единства эстетики и эротики, за преклонение пред величием красоты Женщины.


Прежде, чем лечь на женщину

Мог ли я подумать, чтобы девушка, мимолётное знакомство с которой длилось, что называется, минуту и полторы секунды, и от которой (или от себя?) трусливо и позорно бежал, прошагает со мной по жизни незримым спутником. Я не могу визуально припомнить её. Время размыло очертания её лица, равно как и конкретную реальную девушку Анжелу. Сохранилась, если можно так выразиться, эмоциональная память с солнечной стороны приближается ко мне прелестная незнакомка, сказочной феей входящая по солнечным лучам в мою судьбу. Я дорисовывал, долепливал, дофантазировал её образ – время и преклонение перед этим образом вносило всё новые и новые краски и штрихи. Творился образ Женщины. Образ, превратившийся для меня в бесконечную загадку, ибо каждая мало-мальски удачная отгадка рассыпалась бисером новых загадок.

Но почему именно Анжела, испепеляющим солнечным лучом промелькнувшая в моей жизни? Неосуществлённая мечта о своей Джульетте? Невозможность самому быть Ромео? Трудно объяснить. Впрочем, это для меня ещё одна доселе не разгаданная загадка. А может, именно в этой не подвластной холодному рассудку загадочности и заключена вся прелесть соблазняющего, воодушевляющего и возвышающего чувства к Женщине.

Не является ли Анжела для меня в какой-то степени тем, кем стала Лаура для Петрарки? Поэту достаточно было лишь увидеть черноглазую белокурую красавицу в авиньонской церкви, чтобы воспылать неземной любовью к вполне земной замужней женщине. И эту опоэтизированную любовь к идеализированному образу, вдохновившим на создание свыше трёхсот сонетов, Петрарка пронёс через всю жизнь. А Лаура тем временем исправно одарила мужа одиннадцатью детьми.

Любопытно: если бы Лаура ответила взаимностью и их отношения имели бы развитие во времени, сохранил бы поэт былую возвышенность и пылкость? И как бы выглядел идеал любви в будничной супружеской жизни? И вообще, может ли жена для творческого человека оставаться Музой? Мой опыт «женатика» подсказывает, что может. Но лишь в том случае, если имя жены – Муза.

Анжела – единственная и неповторимая, наивысшая точка моей любви? Вряд ли. Да и любовь ли это была? Если и любовь, то ведь влюблялся и до, и после Анжелы. И каждый раз казалось, что – по-настоящему. Вспышка, солнечный удар? Сожаление о том, что не смог, упустил возможность довести знакомство с ней до определённого логического завершения? Не исключено. Ведь самая крупная рыба та, которая сорвалась с крючка.

Как не странно и не парадоксально это звучит, но основной причиной воцарения в моём сознании образа Анжелы является… моя трусость.

Итак, на берегу Омки всё началось с моего кобелиного взгляда на безупречную фигуру прелестной девушки и вспыхнувшего желания поиметь её. И ничего противоестественного и аморального в том нет. Не помню, кому принадлежит изречение, шокирующее ханжей: «Любовь странное чувство. Она всегда появляется в паховой области. Потом, плавно перетекая, доходит до сердца, а позже и до мозга. И вот когда ты будешь иметь три зависимости: сексуальную, сердца и разума, тогда к тебе и придет любовь». Более изысканно эта же мысль выражена в небезызвестных «Ветках персика»:

«Три источника имеют влечения человека: душу, разум и тело.

Влечение душ порождает дружбу.

Влечение ума порождает уважение.

Влечение тела порождает желание.

Соединение трёх влечений порождает любовь».

Да, я возжелал её, лишь увидев. Но это желание как-то незаметно угомонилось, приутихло, отошло на второй план. Мне было просто интересно и приятно общаться с ней, чувствовать её рядом. Не скрою, моему мужскому самолюбию льстили её заинтересованность мною и добровольная покорность, провозглашённая полушёпотом: «Я согласна на прыжок». Оно прозвучало для меня как «Добро пожаловать!» под триумфальную арку.

О! Кто из юношей, живя в мире грёз и мечтаний, неопределённо-жгучих желаний и бурлящих чувств, не мечтает доблестным рыцарем въехать на белом коне в этот мир сквозь триумфальную арку женских восторгов!

И вот я, возомнившим себя перед Анжелой неотразимым рыцарем без страха и упрёка, на самом деле оказался, мягко говоря, трусливым козлом, струсив прыгнуть с двадцатиметрового моста после того, как уговорил прыгнуть её…

Длительное время воспоминания об Анжеле были для меня – что соль на рану. Особенно, когда не всё ладилось и получалось. Тогда находил кучу причин и оправданий, но это не успокаивало, а, напротив, ещё больше подсыпало соли на уязвлённое самолюбие. В какой-то момент я почувствовал, что ещё больше презираю себя за то, что презираю себя. И за то, что стаю нытиком, раскисаю.

Я ощущал свою беспомощность и несостоятельность, что стало для меня синонимом ничтожества. И этому моему позору был свидетель, судья и палач в одном лице – Анжела. Все попытки не думать о ней, о своём позоре, вырвать, выцарапать из памяти были тщетны – с немым упрёком Анжела тенью следовала за мной.

Да и я сам себе напоминал жалкую тень себя прошлого – уверенного в себе, симпатичного, вальяжного, модного, неотразимого, физически развитого, самодостаточного и т. д. и т. п. молодого человека. Но всё это было показухой. Как говорят спортсмены, игрой на публику. Это самое что не есть дешёвое пижонство. По отношению же к женщинам – эдакое амурное шулерство. Что наказуемо. В чём и убедился.

Но могу ли я быть самим собой? Ведь часто, оставшись наедине, ловил себя на том, что в развесёлой компании шутил, балагурил кто-то другой, а не я. А какой я и кто на самом деле? В чём моя проблема? Постепенно вызрел ответ, и я вынужден был признать: мне не хватает естественности! Что тоже наказуемо.

Поэтому мой позорнейший прокол на мосту – закономерное наказание за пижонство. Вознамерился павлиным хвостом девушку охмурять? Так получай все прелести состояния мокрой жалкой курицы!

Итак, главное – это быть самим собою, быть естественным. Но что это значит и достаточно ли этого? Как нынче поёт Могилевская: «Полюби меня такой, какая я есть». Извините за сарказм, но это вполне может стать гимном падших женщин. И не только их. Скажем, я нахал, грубиян и вообще «редиска». Ну и что? Ведь я такой, какой я есть, а посему, извини-подвинься: «Карету мне, карету!»

Об Анжеле я думал постоянно с колючим чувством невосполнимой утраты. Такова судьба, пытался утешить себя. От неё, злодейки, не убежишь. А что такое судьба? То, что предназначено каждому. Но это – как маршрутный лист, вручаемый тебе. По указанному ли пути пойдёшь, не свернёшь ли на обочину, сможешь ли одолеть его и каким образом, хватит ли ума и силёнок – всё зависит от тебя. Карету же, да ещё с извозчиком, на блюдечке с голубой каёмочкой тебе никто не преподнесёт. Судьба – злодейка? Так кто кого обокрал?..

Толчком к поиску выхода из замкнутого круга, который более походил на сжимающееся кольцо, послужило пошлое по форме, но небезынтересное по содержанию услышанное от моего друга Владимира: «Мужчина всегда стремится лечь на женщину, но настоящий мужчина стремится поначалу положить к ногам возлюбленной покорённый им мир». Иными словами: творить во имя любви и силой любви.

Да ведь это и есть предназначение мужчины! Как борца, защитника, созидателя, покровителя. Свою любовь к даме сердца и право обладать ею он доказывает не серенадами и соловьиными трелями, а конкретными поступками и делами, подтверждая тем своё истинно мужское, природой заложенное начало. Вспомним хотя бы рыцарские поединки. Да и в животном мире «дама» достаётся настоящему «рыцарю». Правда, по законам джунглей. Мы же живём в цивилизованном мире. И хоть рыцарство – «преданья старины глубокой», но я начал поединок за мою даму сердца. Поединок с самим собой. И не за право покорить её – за право быть прощённым и реабилитированным.

Я значительно повысил требовательность к себе. Почти по олимпийскому принципу citius, altius, fortius – быстрее, выше, сильнее. Постоянно и во всём. И понял простую вещь: человек проигрывает не потому, что обстоятельства сильнее его, а оттого, что он не сумел преодолеть себя. Благотворно сказывалось и занятие спортом с его дилеммой – победа или поражение. А выискивание всевозможных причин неудач парализуют волю, разжижает тебя. Там, где нужно стиснуть зубы и сжать кулаки, ты растекаешься слёзной лужицей. И чем жёстче была требовательность к себе, тем доброжелательнее я относился к другим. И что очень важно, начал осознавать и чувствовать, что такое быть самим собой, быть естественным.

Всё более увлекала фотография. Каждый удачный снимок я воспринимал как ещё одно весомое слово в моё оправдание. Как исповедь поверенному моей души – Анжеле.

Это сейчас, на склоне лет, я могу более-менее охарактеризовать моё «козлиное» состояние того времени, равно, как и объяснить значение в моей жизни Анжелы. Тогда же выход из замкнутого круга самобичевания, метаний и сомнений искал как-то интуитивно, почти на уровне подсознания. Но чувствовал, что кто-то неведомый требует найти выход и отчасти подсказывает, где он. Чувствовал – это Анжела. По крайней мере, я очень хотел, чтобы это была именно она. Теперь могу с уверенностью сказать: так оно и было.

Как я хочу, чтобы эту мою исповедь-признание прочла она. И поняла меня. И простила.



Ключ без права передачи


аНОнСИКИ


Чем глубже я проникал в этот многогранный, многокрасочный и многоликий мир и проникался им, тем ощутимее созидался мой мир – мир фоточуда, в эпицентре которого – человек.


♦ …а если ещё учесть, что «прикид» подчёркивал атлетическое телосложение симпатяги-бородача с манерами и обходительностью аристократа, то излишне говорить о его огнеопасности для глаз и сердец представительниц слабого пола вне зависимости от их возраста и семейного положения.


♦ …и я «загнул» тысячу рублей за работу, удивившись своей наглости, ведь по тем временам учитель или рядовой инженер получали 100-120 рублей в месяц.

Оформляем заказ на три тысячи. 1700 – твои, – ошарашил меня председатель колхоза.


О больших материальных благах при советской среднезарплатной безнадёге можно было лишь мечтать. В лучшем случае – ожидать от моря погоды под свист рака на горе. Рак всё-таки свистнул Алёше…


♦ …эпицентр мужской солидарности и взаимопонимания – кафе-бар «Холодок», где зимою было тепло, летом прохладно и всегда для истинно мужской души приятно.


Чёрное не есть чёрное, а белое не есть белое, пока об этом не написано чёрным по белому и не заверено печатью. На этом зиждется талант твёрдолобых чинуш – талант непонимания.


♦ …обладатель уникальной физиономии, музыкант по образованию и антикоммунист по самообразованию.


Да и перед чёрными котами как-то неудобно. Ведь прекрасные они ребята. Страшны и опасны не они, а двуногие твердолобые особи, пытающиеся «чёрными котами» пересекать дорогу людям, ищущим себя.


Даже на грозном небе войны для любви не гаснут звёзды.


Если бы человечность ответственных партийных работников Ивана Яркового, Ярослава Сороки не возобладала над служебными предписаниями и моральными догмами, то страшно представить, как бы сложилась моя судьба.


Чем трезвее смотришь на жизнь, тем сильнее выпить хочется.


♦ – Мент всегда мент.

Да не надо почём зря на мужика бочку катить. Нормальным ментом он был, не скурвился мужик.


По-прежнему над служителями Фемиды довлеет раздвоенность: юрист – человек.


Когда не пьёшь, чувствуешь себя так великолепно, что не грех и выпить.


Если перед тобой глухая стена, это не значит, что в ней нельзя прорубить проём.


Огромный коричневый галстук с длиннохвостой жёлтой обезьяной на зелёной пальме восхищал и воодушевлял меня, будто парус бригантины.


Одна из девушек подняла руки вверх и сладостно потянулась. Поза, фигура – загляденье. Я взглянул на жену и понял: наступает моя очередь поднять руки вверх под прицелом её пронизывающе-осуждающего взгляда.


Супружескую жизнь я вынужденно воспринимал как искусство не мешать друг другу.


Какой бы мощный пропеллер не был в заднице мужика, каждая задница хочет иметь свой благоустроенный постоянный аэродром.


Человечность, как теплота рук и сердец наших, становится чем-то экзотическим. Хуже того, архаическим, отжившим и ненужным.


Будь это министр, космонавт, простой работяга, даже бомж, я прежде всего видел перед собой человека. Не это ли помогало мне находить доверительное взаимопонимание.


«Да за такое заграничное тряпьё в клеточку я бы ему сделал небо в клеточку!»


Нет! – подобно артиллеристскому выстрелу раздалось из-под усов Героя Советского Союза. У меня – мурашки по спине. Опешили и окружающие нас высокопоставленные лица.


охарактеризовал меня нокаутирующим мужским словом: «Рас…дяй!». Что в переводе означает «разгильдяй».


♦ …изменить слово «пресса» на «пресс А» – «пресс абсурда». Что соответствовало бы разительным изменениям в нынешнем информационном пространстве: мозги обывателя мощно прессует абсурд.


Оказывается, и на том свете нам без женщин никак нельзя. Значит, моя любовь к женщине – вечна! О чём лучшем может мечтать покойник?!


Зависть необычайно скромна и застенчива – всегда предпочитает пребывать в тени. Зачем, чтобы видели очередную нескромную беременность многодетной скромной мамаши. Сплетни, ложь, подлость, ненависть, клевета, коварство – ну чем не «мать-героиня», мать её!..


«Почему и зачем дежурные улыбки, где интеллект, где поэтичность, где вечная тайна женственности? Неужели мы должны лицезреть и любоваться одними «интердевочками»? Такие женщины и есть любовь В. Костюкова».


♦ – Завидую я тебе, Слава, – признался он. – Завидую тому, что у тебя есть завистники.



Богдан Хмельницкий лишь хотел,

а Слава Костюков – сумел!

«Я вам не скажу про всю Одессу – вся Одесса очень велика». Да и не надо, её и так все знают. А вот город Збараж!.. По сравнению с ним Одесса (да простят меня истинные одесситы с неодесским гражданством) – сосунок. Впервые Збараж упомянутый в Галицко-Волынской летописи под 1211 годом. Но археологические исследования свидетельствуют, что он значительно старше. И если Одесса – это жемчужина у моря, то районный центр Тернопольской области Збараж – это плодоягодное вино, снискавшее в преддверии антиалкогольной тирании заслуженную славу и признанное народным увеселительным напитком не только в российской глубинке. А также, благодаря ему, стало своеобразным административно-территориальным навигатором. Скажем, не знают мужики, где находится Львов, не говоря уж о Тернополе, но дай наводку, что рядом со Збаражем, – их лица моментально расплываются в улыбке, ибо для них месторасположение славного своим вином города и его соседей – благодатный край. И это действительно так, ведь не вином единым жив человек.

Но из-за моей (скажу нескромно) чрезмерной скромности до сих пор так никто и не знает об ещё одном важном историческом моменте этого городка с населением (по переписи 2003 года) 16 тысяч с хвостиком. Восполню этот пробел.

Збараж – город зачатия, рождения и первых шагов пионера советской фотоэротики Костюкова Вячеслава Петровича. Двадцати шести лет от роду, полный энергии, надежд и планов, подогреваемых молодецкой удалью и жаждой творчества, он с первой попытки сумел не только войти в сей город, но в течение девяти лет бурной трудовой, творческой и прочей разнообразной деятельности стал по нынешним понятиям почти VIP-персоной.

Между прочим, славные запорожские казаки Богдана Хмельницкого в союзе с татарами четырежды предпринимали походы на Збараж, намереваясь освободить его от польской шляхты. Но попытки штурма и осады были безуспешны.

Поражал сей молодой человек изысканной и, говоря нынешним языком, эксклюзивной внешностью. Ещё бы! Одежда, обувь – истинные «американцы», а не нынешние «китайцы» и «турки», косящие под «американцев». А если ещё учесть, что «прикид» на нём красовался не сам по себе, будто на вешалке болтался, а подчёркивал атлетическое телосложение почти стокилограммового симпатяги-бородача с манерами и обходительностью аристократа, то излишне говорить о его огнеопасности для глаз и сердец представительниц слабого пола вне зависимости от их возраста и семейного положения.

А непохожесть, «неинкубаторность», да ещё в небольшом городе, – благодатная пища для легенд кустарного производства под грифом «истинной правды». И, как следствие, – о «не таком» все знают значительно больше, чем он сам о себе. Так вот, Костюков узнал, что он – «класснейший гинеколог», нашедший в Збараже убежище от штурма желающих избавиться от беременности женщин. А денег у него – чемоданы. Ещё бы, ведь два публичных дома содержит. А то, чтó он в своём фотоателье вытворяет, – ни в одном борделе такого не увидишь. «А ты видел(а)?» – «Нет, но люди так говорят». Значит, «истинная правда».

Живуч был миф о его сексуальном волшебстве-колдовстве, после которого женщины непременно выходили замуж. Когда у него пытались деликатно разузнать, так ли всё это, ведь, мол, дыма без огня не бывает, он всегда пускал дым в глаза своим Карлом Марксом: «Я – человек, и ничто человеческое мне не чуждо».

А чего это вдруг я о себе в третьем лице рассказываю, да ещё павлиний хвост веером распустил? Удивляться нечему, всё вполне естественно. Ведь память старого, извините, преклонного возраста человека видит себя, молодого, непременно красивым и неотразимым, жизнерадостным и успешным. И всегда со щитом. Даже, если приходилось побывать и под ним, дабы не оказаться на нём.


Если серьёзно, то збаражский период моей жизни – это начало и становление меня как фотохудожника, жадно и азартно впитывающего жизнь во всех её проявлениях, что существенно повлияло на меня как на человека и как личность. В итоге возник этакой тройственный союз, единый и нерушимый.

Началось же всё, как принято говорить, с переоценки ценностей, к чему подтолкнули новые впечатления, новые люди, а главное – всё большее увлечение фотографией.

Удивительно, но в моменты душевного подъёма я невольно вспоминал, как юнцом с азартом бросал вызов быстрому течению Онона, подстёгивая себя чапаевским «Врёшь, не возьмёшь!». Ведь тогда, на старте самостоятельной жизни, я настраивал себя на то, что для самоутверждения и самореализации непременно нужно быть «чапаевцем», вступающим в жёсткий, а подчас и жестокий поединок с жизненными обстоятельствами и преградами. К своеобразному обобщению моего восприятия мира я тогда, подобно ярлычку «made in USA», прилепил названия американских фильмов «Этот безумный, безумный, безумный мир» и «Загнанных лошадей пристреливают. Не так ли?» Конечно, так! А посему – «Врёшь, не возьмёшь!»

Но что возьмёшь с наивного птенца-юнца, лишь выпорхнувшего из-под родительского крылышка со страстным желанием орлиного полёта в неопределённую даль?..

Зачем человеку, частице мироздания, рассуждал я, противопоставлять себя окружающему миру, а уж тем более покорять, завоёвывать, постоянно пребывать в состоянии «повышенной боевой готовности»? Ведь всё вокруг, как поучала нас с братом бабушка, – живое, к солнцу устремлённое. Вот от чего следует плясать!

Уже не птенец, но ещё не орёл, я жадно и азартно впитывал жизнь. Мне было всё интересно. Я (да простят меня за подобную образность) с аппетитом поглощал окружающий мир, но обжорством не страдал. Напротив, становился этаким гибридом дегустатора и гурмана, взявшим за правило прибаутку «Всё можно, если осторожно». Я всё тоньше чувствовал вкус разнообразных «блюд», и как-то сами по себе раскрывались их кулинарные секреты. Будь это похлёбка для социальных низов или изысканные деликатесы для избранных. Соответственно, мне одинаково интересны были и «сливки» общества, и его «кисляк». А при осознании того, что это всё можно – да и нужно! – передать, запечатлеть, выразить фотографией, уловив момент истины, ещё больше разгорался мой «аппетит».

Кажется, именно тогда как-то подсознательно я понял простую житейскую мудрость: жизнь нужно воспринимать такой, какой она есть. Без розовых и без тёмных очков. А вот всё ли тебя в ней устраивает, и принимать её такой или не принимать – это уж от тебя зависит. И одного лишь «хочу – не хочу» очень мало. Ведь хотеть – не вредно.

Я всё чётче видел и явственнее ощущал свой Олимп, невольно подчинив себя олимпийскому принципу citius, altius, fortius – быстрее, выше, сильнее. Не скрою, иногда на грани фола, а то и дисквалификации из-за своего подчас излишнего «спортивного азарта». Грешен. Но если раньше эта олимпийская прыть моей натуры-непоседы рискованно бросала меня в разные стороны под напором скороспелых одноразовых увлечений, то теперь неоспоримое лидерство принадлежало фотографии.

Чем глубже я проникал в этот многогранный, многокрасочный и многоликий мир и проникался им, тем ощутимее созидался мой мир – мир фоточуда, в эпицентре которого – человек. И своеобразной путеводной звездой его воплощения на полотнах фотоискусства стали для меня строки Николая Гумилёва:

Есть Бог, есть мир, они живут вовек,

А жизнь людей мгновенна и убога.

Но всё в себя вмещает человек,

Который любит жизнь и верит в Бога.

Именно в тот период, в период внутреннего подъёма, я и впрямь, как небесный дар, воспринял слова Г. Державина, необычайно созвучные моей душе:

Жизнь есть любви небесный дар!

Устрой её себе к покою,

И вместе с чистою душою

Благослови судеб удар.

Я ещё не понимал всю глубину мудрости этих строк, но принял их как ключ к пониманию происходящего со мной. Как ключ к своему миру. Как ключ без права передачи. Моя крепость и мой выставочный зал, мой судья и мой духовник, моя келья и моя трибуна, мой оазис и мой эшафот, мой поводырь и мой цензор, мой слуга и мой господин – всё это был мой мир! То хмельной, как збаражское плодоягодное вино, – жизнь прекрасна! То неприступный, как в свою бытность замок Збаража, – посторонним вход запрещён! То гостеприимный, как тот же замок нынешний, ставший жемчужиной исторических памятников, – добро пожаловать, люди добрые!

Добро пожаловать для осознания того, что «выше звёзд на погонах и крестов на куполах есть искусство». Эта фраза, экспромтом прозвучавшая в одной курьёзной ситуации, стала исходной точкой определения моего творческого кредо. А это значит – и жизненной позиции.

Спасибо тебе, Збараж!


Сто тридцать килограмм доверия

на кораблях Петра Первого

Чем ближе к окончанию солдатской службы подходило время, тем чаще я задумывался о том, как мне, семейному человеку, обустраивать дальнейшую жизнь. К тому же, хотелось простого домашнего уюта и тепла. С годами я окончательно убедился, что каждый мужчина, даже самый отъявленный перекатиполе, всегда стремится к семейному очагу. Как говорит мой приятель, какой бы мощный пропеллер не был в заднице мужика, каждая задница хочет иметь свой благоустроенный постоянный аэродром.

В конце лета 1967 года я позвонил в Кременец, откуда и был призван отдать долг Родине. Звонил к Петру Трофимовичу Величко, редактору районной газеты. Меня интересовало, смогу ли я рассчитывать на предоставление квартиры, если после демобилизации вернусь на прежнее место работы. Ведь не холостяк же я, объяснил, жена и трёхлетняя дочь имеются. Неужто и дальше по чужим квартирам скитаться-кантоваться?

Ответ был прямым и откровенным: фотокором хоть сейчас, но перспектива квартиры – нулевая.

Пока не обеспечу детей жильём, об этом и речи не может быть», – откровенно, просто и доходчиво объяснил редактор. А их у него – четверо.

Я поблагодарил за откровенность. Поблагодарил вполне искренне, ибо ничто так не усиливает неопределённость, провоцирующую ожидание с моря погоды и чувство разжиженности, как кучеряво-туманные заверения в положительном решении проблемы.

Вскоре я позвонил начальнику Тернопольского областного управления по прессе Старовойту Василию Ивановичу. Кратко изложив суть просьбы, я добавил, что своим будущим редактором хотел бы видеть не чиновника в кресле начальника, а профессионала, знающего свою работу и понимающего людей творчества. Для большей мотивации и пущей убедительности добавил:

Пусть это будет негр или китаец, православный или мусульманин, мужчина или женщина, холерик или флегматик, лысый или кучерявый – кто угодно, но лишь был бы нормальным мужиком.

Вскоре пришёл ответ: есть вакантное место фотокорреспондента в збаражской районной газете «Колхозная жизнь». Да и редактор, надо полагать, отвечает моим требованиям «нормального мужика» – Карпенко Григорий Михайлович.

В декабре мы познакомились. Это был тучный мужчина килограмм этак сто тридцать. Бывший моряк. Я показал ему кипу газет – армейские, московские, всесоюзные, – в которых были мои фотоработы. Судя по выражению его лица, они ему понравились.

Ясно, – сказал он, отложив газеты. – Чувствуется, редакционной текучкой ты не ограничиваешься. Это, конечно, хорошо. Уважаю и ценю творческий поиск. Как говорится, большому кораблю – большое плавание. Препятствовать не буду, только «за». Но прежде всего и самое главное, что я буду требовать…

Он замолчал, будто вспомнив что-то своё, отвлечённое, и его лицо расплылось плутовской улыбкой бравого солдата Швейка:

Самое главное, чтобы мне были корабли. Вовремя и качественные.

Я в недоумении уставился на него. Что это за корабли и почему о них зашла речь, я понял из рассказанной редактором не то легенды, не то реальной истории.

Итак, Пётр Первый, решив создать русский военно-морской флот, для приобретения опыта кораблестроения отправил не то в Голландию, не то в Англию Меньшикова, предостаточно снабдив его златом-серебром. А что такое русский человек при «бабках» за границей! Развернулась-разгулялась душа русская в разгуле и разврате, поражая и шокируя «истинных европейцев». (Не Меньшиков ли является прародителем этикета «новых русских» за границей?) Донесли об этом грозному Петру. И вскоре предстал пред ним Меньшиков. И грозно изрёк Пётр Первый: «Знать не знаю и знать не хочу, что и как вы там пили, кого е…ли, но чтоб мне были корабли!»

Он закончил рассказ, и тотчас в его глазах угасли плутовские искорки Швейка. На меня смотрел серьёзный человек, изложивший суть условий и требований. Пристально глядя мне в глаза, он поднял вверх свою родную газету:

У нашей «Колхозной жизни» должны быть лучшие в области фотоиллюстрации. Понятно, Вячеслав Петрович?

Будут корабли, Григорий Михайлович, будут, – ответил я, чувствуя творческий азарт, вдохновенье, уверенность в себе, благосклонность фортуны и доброжелательность завтрашнего и всех последующих дней. Не оттого ли был оптимистически настроен, что всё больше проникался симпатией и доверием к этому супертяжу в кресле главного редактора. Всё в нём располагало к себе: и простота общения, и переходы от шуток к серьёзности, и открытый взгляд, и умение слышать и понимать собеседника, и манера разговора, и даже запах водочки, исходивший от него. А самое главное, не было в нём официоза, высокомерия от самодовольного осознания себя как начальника, чем так грешит многочисленная челядь наших доморощенных чиновников, забывающих, что «все мы люди, все мы – человеки, и все живём в двадцатом веке», как гласит бытовая народная мудрость. Как нам недостаёт в «нашей буче, боевой, кипучей» именно человечности! Говоря официально-деловым языком, человеческого фактора. Более того, сейчас это понятие употребляется преимущественно в негативном контексте. То и дело в информационных сообщениях мы слышим, что одной из причин катастроф, аварий, пожаров и прочих трагедий является человеческий фактор. А вот человечность, как элементарное понимание человека человеком, как теплота рук и сердец наших, становится чем-то экзотическим. Хуже того, архаическим, отжившим и ненужным. Наконец, искажённым до неузнаваемости кумовством-сватовством или завуалированными меркантильными интересами.

Я далёк от намерения идеализировать Григория Михайловича и уж тем более возводить его в некий эталон «человечности в человеке». Но почему-то после знакомства с этими «ста тридцатью килограммами доверия», каким я его тогда воспринял, для меня в отношениях с людьми всё большую весомость начал приобретать именно фактор человечности. Будь это министр, космонавт, простой работяга, даже бомж, я прежде всего видел перед собой человека, принимая во внимание, разумеется, и его социальный статус. Не это ли помогало мне находить доверительное взаимопонимание как в решении деловых вопросов, так и в сугубо личностных отношениях.

В приподнятом настроении я покидал кабинет редактора. Моё состояние было подобно чувству уверенного в себе спортсмена, наконец-то получившего возможность участвовать в престижных и ответственных соревнованиях. А это значит, что ты чувствуешь ответственность. Сугубо по-человечески тебе будет совестно не оправдать доверие.

При возвращении в переполненном автобусе в Кременец у меня невольно возникло сомнение, и мои мысли юлой завертелись вокруг прощальных слов редактора: «С квартирой пока ничего не обещаю, но постараюсь решить этот вопрос. Я позвоню».

Из личного опыта я уже знал, что, как правило, за этим официально-трафаретным «мы вам сообщим» – деликатная форма отказа. Никакого сообщения всего-навсего не будет, а ты тем временем, пребывая в подвешенном состоянии, лишь надейся и жди. Эта неопределённость – что ворсинки шиповника за воротом рубашки, которую ты, парализованный ожиданием, не можешь сдёрнуть с себя. Но всё-таки, несмотря на усиливающиеся приливы сомнений, какое-то глубинное предчувствие подсказывало, что «сто тридцать килограмм доверия» не обманут меня.

Через два дня – звонок из Збаража.

Приезжай, – прозвучал в телефонной трубке голос Григория Михайловича. Лишь одно слово. Ни «здрасьте» тебе, ни «до свидания». Что тут скажешь – грубиян. Приятно возбуждённый, я вслушивался в короткие телефонные гудки, звучащие для меня подобно стартовому выстрелу для спринтера, и мысленно благодарил «грубияна».

Проблема с предоставлением мне жилплощади была решена следующим образом: весной сдают райкомовский дом, в котором и дадут мне, фотокорреспонденту райкомовской газеты, двухкомнатную квартиру. А пока придётся снять угол. Устраивает ли меня такой вариант? Вполне. Правда, я постарался скрыть довольное выражение лица под маской эдакого капризного маститого мастера:

– Ну что ж, на безрыбье и рак рыба. Постараюсь как-то перекантоваться.

«Как-то перекантоваться», говоришь... Вот и отлично. А чтоб тебе никто не мешал в этом, повесь на грудь табличку-предостережение «Не кантовать!», – посоветовал Григорий Михайлович, и улыбка Швейка, проплыв по его лицу, исчезла. – Вобщем так, Владислав Петрович, я постараюсь тебя не кантовать, но при одном непременном условии…

– …чтобы были корабли, – продолжил я.

– Совершенно верно. Корабли качественные и вовремя.

В тот же день, 30 декабря 1967 года, я был зачислен в штат збаражской районной газеты «Колхозная жизнь». И это стало важным этапом моей жизни.


Цена бесценных ленинских идей

1970 год для Советского Союза и, разумеется, для всего прогрессивного человечества, был особенным – столетие со дня рождения Владимира Ильича Ленина. Вся страна от мала до велика почитала за высокую честь преподнести подарки бессмертному гению – рапортовала о достижениях и успехах. Страна наугад уверенно стремилась к коммунизму, чей призрак, побродив по Европе, растворился в туманном далеко. Но это ничуть не смущало «верных ленинцев» на политическом Олимпе. Они утверждали: мы идём правильным, ленинским путём! Как подтверждение тому – необычайный всплеск устного народного творчества в жанре анекдотов. От хорошей жизни, надо полагать. А если серьёзно, то и впрямь «жить стало лучше, жить стало веселее». Хоть немножко, но лучше.

Чтоб ускорить победную поступь на том правильном пути, была организована эстафета трудовых и прочих достижений, приуроченных славному юбилею. Как эстафетная палочка – помпезные отчёты о достигнутом, о выполненных и перевыполненных планах. И тут уж без наглядности никак не обойтись. А коли так, то фотографы были очень востребованы.

В Збаражском районе первым из колхозов эстафетную палочку было поручено пронести колхозу имени Ленина села Добромерка. Сюда и рекомендовал меня первый секретарь райкома партии Ярослав Сорока. С ним и определили суть задания: оформление доски почёта и фотоальбомы о трудовой деятельности и жизни колхоза и села. По одному альбому для облисполкома, обкома и райкома партии. Как минимум, десять для колхоза.

По дороге в Добромерку я уже видел первый кадр: пионеры возлагают цветы к памятнику Ленину. Сюжет избитый, но – «никуда не денешься – влюбишься и женишься» – обязательный. Каково же было моё удивление, когда я узнал, что памятника Ленину в селе, чей колхоз носил имя Ленина, нет. По идеолого-политическим меркам того времени – нонсенс.

Но работа есть работа, и вскорости я показал пробный альбом председателю колхоза Вячеславу Олейнику. Он был в восторге. Я сказал, о скольких альбомах шла речь с первым секретарём райкома партии. Председатель не возражал, напротив, попросил сделать их больше.

Когда зашла речь об оплате, я, честно говоря, не ориентируясь в ценах, прикинул: поскольку указание поступило «сверху», мой тёзка скупердяйничать не будет, И «загнул» тысячу рублей, удивившись своей наглости, ведь по тем временам учитель или рядовой инженер получали 100-120 рублей в месяц.

Председатель колхоза улыбнулся и молча уставился на меня. Его наполненные смешинками глаза будто пригвоздили меня к позорному столбу – мне действительно было стыдно. А стыдиться было отчего: живя при развитом социализме, я был ещё весьма далёк от понимания его благ и преимуществ. Ведь эта система, как и всякая, подобна айсбергу, основная часть которого находится под водой, и лишь одна десятая – на поверхности. А преимущества и блага действительно были впечатляющие. Что наглядно и продемонстрировал председатель, окончательно ошарашив меня:

– Оформляем заказ на три тысячи. 1700 – твои.

Через минут пять на его столе лежали три тысячи рублей. (Автомобиль «Москвич» тогда стоил около пяти тысяч). А ещё через минут пять после прощального дружеского рукопожатия я выходил из кабинета председателя колхоза, ощущая ни с чем не сравнимую приятную тяжесть в своём кармане.

Торжественный вечер в сельском Доме культуры, посвящённый столетию со дня рождения Владимира Ильича Ленина, прошёл на должном уровне: пламенные речи, награждение памятными медалями, вручение наград, вымпелов, подарков (в том числе и фотоальбомов), концерт художественной самодеятельности, праздничный банкет. Все были довольны, всем было хорошо и весело. С той лишь разницей, что некоторым необычайно хорошо. За счёт большинства, которому немножко хорошо. Сейчас же «немножко хорошо большинству» – жалкие объедки с барского стола.

Когда я бываю в селе, мне становится жутко. Что за чернобыльские вихри пронеслись там, где было «всё вокруг колхозное, всё вокруг моё»? Не с одним сельским жителем Западной Украины беседовал. Ругают советскую власть, «москалей», но всё чаще слышу от них, что при той же власти жилось лучше. И очень сожалеют, что разрушены колхозы.

Всё чаще сожалеют о прошлом не только сельские жители. И не только «отравленные коммунистичекой пропагандой несознательные украинцы». Как-то один националист сказал мне: если бы он в данный момент жил при советской власти, имея пенсию и ещё подрабатывая, то горя-беды не знал бы.

Почему, порицая и осуждая день вчерашний, мы разграбили и сожрали нажитое тогда и оказались у разбитого корыта, с опаской думая, «что день грядущий нам несёт?»

Почему стало расхожей фразой: «И раньше воровали, но не так»?

Почему со всё большей демократизацией всё наглее становится беспредел? Во всех сферах.

Почему мужики, имеющие не одну «ходку» в места не столь отдалённые, заверяют, что нынешний прокурорский, судебный и ментовский беспредел переплюнул совдеповский?

Куда не посмотришь, липучками липнут «почемучки».

Я не ратую за возвращение к прошлому. Собственно, для рядового гражданина Украины что социализм, что капитализм – суть та же: хрен редьки не слаще. Хороший был анекдот из серии «Армянское радио спрашивают». Чем отличается капитализм от социализма? При капитализме эксплуатация человека человеком, при социализме – наоборот.

Да, были недочеты, просчёты, перегибы, но был какой-то порядок и защита личности. Была власть, которую боялись, но всё-таки уважали. Не исключено, что поймут причину вынужденных жёстких, а то и жестоких мер, предпринятых, скажем, тираном И. Сталиным.

Уинстон Черчилль, воспринимая И. Сталина как воплощение коммунистической угрозы, всё-таки отдавал ему должное: «Этот великий человек принял Россию с сохой, а передал ее потомкам с атомной бомбой».

Во время войны в блокадном Ленинграде в одном из научно-исследовательских институтов хранились тонны уникальнейших сортов злаковых культур. Двадцать восемь учёных этого НИИ умерли от голода, но не посмели прикоснуться к спасительному запасу. Что ими двигало?

Вряд ли мы это поймём…


А может, не надо, Федя?

Впервые услыхав ставшую народным достоянием кинофразу «Надо, Федя, надо», я был весьма удивлён и немножко возмущён. Ведь это был явный плагиат, копия коронной фразы моего друга Юрия Вакары. Но вспыхнувшее праведное негодование довольно быстро угасло под напором воспоминаний.

«А может, не надо, Федя? – тягуче и многозначительно, будто гамлетовское «быть или не быть», произносил Юра и, глубоко вздохнув, приходил к однозначному решению: – Надо, Федя, надо». Решению порочному и в итоге губительному для Юрия, ибо в его интерпретации гамлетовская глобальная дилемма сужалась к горлышку бутылки: «Пить или не пить?».

Как-то я забежал в Юрину «малярку» – так он называл свою художественную мастерскую. Хозяин был на подпитии. Значит, перед этим что-то заставило его очень трезво посмотреть на жизнь. «Чем трезвее смотришь на жизнь, тем сильнее выпить хочется», – частенько мудрствовал он. А хотелось ему в таких случаях дня два-три, не больше. Умел мужик вовремя ударить по тормозам. И норму знал.

Да, пил мужик. Не регулярно, с паузами, которые становились всё короче. «Когда не пьёшь, так великолепно чувствуешь себя, что не грех и выпить», – всё чаще повторял он. Но «в дрызг», «в стельку» пьяным или «на автопилоте» я его ни разу не видел. Почти уверен, что были лишены удовольствия лицезреть таким Юру даже любители подобных зрелищ, получая кайф от злорадства. Но, увы, они обладают информационным феноменом – «увидеть своими глазами». Сомневаться, а уж тем более опровергать услышанное – всё равно, что сороку пересорочить.

Будешь? – спросил он, показав на бутылку. – А я буду, – ответил он на мой отказ конкретным действием, после чего указал на транспарант. Я прочёл и взорвался смехом. «Решения истерического съезда партии – в жизнь!». Именно «истерического».

Ты можешь такое представить: целую неделю этот «шедевр» провисел, и никто не обратил внимания. Да я сам лишь вчера заметил. Как вместо «о» «е» намазюкал – не знаю. Но думается мне – не случайно. Ведь в таком дерьме живём! Не поймёшь, где повидло, где говно. И самое противное и ужасное – не замечаем. Привыкли. Что «история», что «истерия» – по барабану всем. Хочешь не хочешь, невольно живым трупом станешь.

Я недоумённо посмотрел на Юру.

«Живой труп» Толстого знаешь? Про Фёдора Протасова, он и есть «живой труп». Знаешь, что говорил Федя Протасов? «В этой жизни только три выбора, – своими словами Юра начал воспроизводить мини-монолог Протасова. – Первый – служить, быть безропотным винтиком-шурупчиком, и тем самым увеличивать и укреплять ту пакость, в которой мы живём. Это мне противно. Второй – бороться с этой пакостью, искоренять её. Но это под силу только героям, а я не герой. Остаётся третий – не обращать внимания, забыться. Что я и делаю».

Юра вновь плеснул в стакан.

Может, не надо, Федя? – коронной фразой призвал Юру к трезвому образу жизни.

Надо, Федя, надо, – изрёк он и залпом выпил. Закурив, подошёл к транспаранту. – История, истерия… Какая разница. Не случайно в русском языке чередуются «о» – «е». Не случайно, надо полагать.

Утром транспарант висел на прежнем месте – на админздании соко-винного завода, чьё плодоягодное вино принесло всесоюзную известность городу Збаражу. Так труженики предприятия воплощали в жизнь не то истерические, не то исторические решения очередного партийного съезда.

Не ради отстаивания «авторского права» Юры (отчасти и моего) пишу об этом. Да и рассказ о нём не самоцель. Судьба часто сводила меня с «наследниками и последователями» Феди Протасова. К ним я отношу не только тех, кто в объятьях Бахуса нашёл губительное для себя избавление от «очень трезвого взгляда на жизнь». Это люди, чьи моральные и нравственные принципы и убеждения «не вписались» в общепринятые, не приемлемые для них понятия. Жить же «по понятиям» они не смогли. Как и противостоять им. На «празднике жизни» они оказались не только лишними, но и подверженными уничтожительному отношению к себе. Они стали изгоями. Разноликими. То ли это разочаровавшийся во всём и мучительно кастрировавший «души прекрасные порывы» человек, что превратило его в Робинзона среди людей. То ли это бомж, алкаш или просто «конченный».

По-моему, это самое трудное в жизни – всегда и во всём оставаться самим собой. Особенно, когда при отсутствии нормальных условий для реализации человеком своего, данного Небом предназначения, доминирует любимый выкормыш общества двойной морали: «Хочешь жить – умей вертеться».

Но об этом и этих людях – позже пойдёт речь. И, конечно, о себе, любимом, поведаю по секрету всему свету. Ведь близкое знакомство с «изгоями» не прошло для меня бесследно…

Юра не был ярко выраженным «протасовцем». Если и был «родственником» Феди Протасова, то дальним. Но именно знакомство с Юрием непроизвольно вывело меня на «протасовщину» – социально-психологическую проблему трагедии невостребованных и отвергнутых людей.

Моему знакомству с Юрием предшествовала весьма нелицеприятная его мини-характеристика, услышанная мною в «Холодке». Помню, забежал туда перекусить, подсел к знакомым, влившись в непринуждённую беседу обо всём и ни о чём. То, что входящий сюда местный житель обменивается приветствиями и прибаутками чуть ли не со всеми посетителями, меня ничуть не удивляло. Но вошедшего среднего роста крепыша приветствовали как-то подчёркнуто. Значит, личность известная. На приглашение к столу он отрицательно покачал головой и постучал по часам. Мол, извините, мне некогда, тороплюсь. Торопился же он, судя не только по лицу, похмелиться. Бармен, лишь увидев его, тотчас налил спасительные сто пятьдесят. Выпив залпом и не закусив, «известная личность» удалилась.

Ишь ты, ему некогда, – приступил к комментариям наш стол. – Его приглашают, а он…

– Уж больно гордый.

– Не был бы гордым, не стал бы неугодным.

Не за гордость, а за пьянку его попёрли из милиции.

– Мент всегда мент.

Да не надо почём зря на мужика бочку катить. Нормальным ментом он был, не скурвился.

Тогда и прозвучал рассказ, как доказательство того, что это был действительно «нормальный мент». Правда, в его достоверности я малость сомневаюсь, так как о подобных случаях слышал не раз. Но не исключаю и того, что многосерийность этой истории свидетельствует о наличии множества «нормальных ментов». К тому же, самогоноварение и его искоренение было привычным и типичным.

Как и типичным был звонок в райотдел милиции: в селе Стрыивка в такой-то хате замечен факт самогоноварения. Оперативная группа, возглавляемая Юрием, отправилась на место преступления. Но типичным явлением была и утечка информации, поэтому самогонщики в спешном порядке начали заметать следы преступления. Однако самую главную улику – ведро с самогоном – вынести не успели. Только с ним к двери, а во дворе тут как тут – «гости дорогие». Хозяин лишь успел поставить ведро на табуретку у двери, прикрыв его крышкой, и от страха великого, наверное, обречённо подумал: «Всё, крышка!».

Домочадцы, они же подозреваемые в злостном преступлении, пошли в отказ – ни о какой самогонке сном-духом не ведают. Тщательный обыск оказался безрезультатным, что было неимоверным: запах самогона есть, а самогонки и сопричастных улик – нет. Пришлось трубить отбой.

Выходя последним, Юрий заприметил ведро, что было кстати – хотелось пить. Зачерпнул кружкой «воду», поднёс ко рту и замер, пронзая острым взглядом до оцепенения перепуганных хозяев.

Медленно осушил кружку, и будто действительно воду выпил – на лице полный штиль, лишь в глаза озорные черти огоньку добавили. Видать, уж больно хороша водица была – ещё полкружечки испил. С тем и ушёл, не сказав ни слова. Даже не поблагодарил. Зато хозяева долгими молитвами благодарили всех святых, не забыв упомянуть не иначе как ангела-хранителя в милицейской форме.

Не ведаю, так ли оно было на самом деле, легенда это или явь. Но, зная Юру, уверен, что «ангел-хранитель» ему вполне по плечу. Видать, неспроста хрестоматийные некрасовские строки он перефразировал на свой манер: «Милиционером можешь ты не быть, но человеком быть обязан». Само собой разумеется, что касается это не только милиционеров.

Именно человечность не позволяет людям окончательно превратиться в бездушных и жестоких исполнителей и повелителей, и тем самым уберегает человечество от деградации и самоуничтожения. А начинается человечность с понимания. С понимания того, что не только «я человек, и ничто человеческое мне не чуждо» (К. Маркс), но «все мы люди, все мы человеки» (бытовой афоризм).

Даже «кровавый диктатор» Сталин не был лишён понимания и человечности. Как и чувства юмора. Рассказывают, как однажды Иосиф Виссарионович, предпочитающий работать ночью, попросил Поскрёбышева соединить его с Рокоссовским. Через несколько минут взволнованный Поскрёбышев докладывает: Рокоссовский на связь не выходит по причине его уединения с актрисой из концертной бригады. Что поделаешь, даже на грозном небе войны для любви не гаснут звёзды. Неизвестно, об этом или о чём-то другом подумал «грозный тиран», но его ответ на услужливое «Что прикажете предпринять?» был бесподобным:

Предпринимать ничего не будем. Мы просто позавидуем товарищу Рокоссовскому...

Если я не заблудился во времени, то в конце восьмидесятых – в начале девяностых годов резонансной стала проблема соответствия судебной практики моральным и нравственным критериям. Говоря проще, насколько «человечны» гражданские, уголовные и прочие кодексы. Помню интервью с женщиной-юристом. Она сетовала: подчас «невооружённым глазом» видно, что, скажем, истец – отъявленный негодяй. Но, как юрист, вынуждена была удовлетворить его претензии. Согласно статьям кодекса. К тому же, «в нашей буче, боевой, кипучей», согласно предписаниям неписаных законов, писаный чёрным по белому закон – что дышло, куда повернёшь – туда и вышло. И об этом тоже шла речь на семинарах, конференциях, научных чтениях, публикациях в прессе. Но проблема, увы, не была решена. По-прежнему над служителями Фемиды довлела раздвоенность: юрист – человек.

Эта до сих пор не решённая проблема касается не только судебной, а всей законодательной системы, изощрённое пользование которой способствует махровому процветанию чиновничьего произвола и бюрократического беспредела. Прав Франц Кафка: «Оковы измученного человечества сделаны из канцелярской бумаги». И как жизненно необходимо избавляться от твердолобых и бездушных параграфоисполнителей, напрочь забывших, что «все мы люди, все мы человеки».

Если бы человечность ответственных партийных работников Ивана Яркового, Ярослава Сороки, как и других руководителей, не возобладала б над служебными предписаниями и моральными догмами, которыми они должны были руководствоваться, то мне страшно представить, как бы сложилась моя судьба не только как фотохудожника. Не исключаю и участь Феди Протасова.

Вскоре после визуального знакомства со «спившимся ментом» в «Холодке», как говорится, производственная необходимость свела меня с этим человеком. Срочно нужны были подрамники. На работе подсказали: есть такой художник Юрий Вакар, к нему и обратись. Такого я не знал. Объяснили, где и как его найти, и предупредили: без бутылки не обойтись.

С атрибутом делового контакта и взаимопонимания я отправился по указанному адресу. Дверь открыл «спившийся мент», и я малость засомневался: туда ли я попал?

Вкратце изложив свою просьбу, я поставил бутылку на стол.

– И ты туда же, – снисходительно улыбнулся и тяжело вздохнул художник Вакара. – Эх, люди, люди…

Пока я пытался понять, куда это «туда же», Юрий нашёл три подрамника:

– Чем богаты, тем и рады.

Сколько с меня? – как деловой человек, спросил я и полез в карман.

Юра ответил всё той же снисходительной улыбкой, и я почувствовал себя несмышлёным пацаном. Он показал на бутылку:

– Забери. Отдашь тому, кто посоветовал тебе взять её.

– Так это вам…

– Тем лучше. Вот и скажешь, что от меня сей презент.

Недовольный собой, с чувством стыда, подрамниками и бутылкой водки я вернулся на работу. Мои коллеги к Юриному презенту отнеслись по-разному. Равно, как и к его увлечению алкоголем. Кто с сочувствием, кто с беззубой иронией, а кто и со злорадством. Но это не помешало нам вечером при всём различии воззрений на пьянство и пьяниц дружно оприходовать Юрин презент с искренним желанием продолжить застолье.

Как-то незаметно наши с Юрием «производственные» отношения переросли в дружеские. Подружились и семьями. К тому времени моя жена переехала в Збараж и работала в санстанции вместе с женой Юры Ольгой. Да и жили мы почти рядом. Своеобразным ритуалом стало посещение кинотеатра. Задолго до начала киносеанса мы встречались то у них дома, то ли у нас, и после маленького присеста прогуливались по городу. Вроде ничего особенного, даже примитивно-провинциально, но было очень хорошо, приятно и легко. Эта атмосфера благоприятно влияла на Юру. Обычно молчаливый, несколько флегматичный, как бы застёгнутый в себя, он искрился улыбками, шутками и демонстрировал джентльменское обхождение с дамами.

Юра всё больше удивлял меня. Это был человек, если можно так выразиться, полной выкладки. Если работать – так работать, сачковать – так сачковать, кутить – так кутить. Он не мог что-то делать в полсилы, кое-как, «на халяву». Немногословен, иногда нарочито грубоватый, избегающий всевозможных «базаров-вокзалов», он напоминал кота, который жил сам по себе. И не простого кота, а добряка-кота Леопольда с его неизменным «Ребята, давайте жить дружно». Но это никак не означало, что он безропотно подставлял правую щеку, получив удар по левой. Юру трудно было вывести из себя, но если кому-то и удавалось его «достать», то приходилось после сожалеть – доставалось прилично. А силушки ему было не занимать.

Однажды мы с ним проходили возле спортплошадки. У турника кипели спортивные страсти, подогретые алкоголем. Молодые мужики поспорили, кто больше подтянется.

Юра подошёл к ним, встреченный подколками, мол, попробуй, старче, мы поможем. Если надо – домкрат притащим. Юра с показным напряжением подтянулся лишь один раз и застыл, чем напросился на новую порцию подколок. Но через мгновение шумная компания замерла от удивления и восторженно ахнула, ослеплённая Юриным «солнцем». Прокрутил он его великолепно.

– Ты занимался гимнастикой? – спросил я.

Было дело, – с ленцой ответил Юра. – Дело было вечером, делать было нечего.

У него была привычка говорить обтекаемо или просто молчать, что свойственно много повидавшим и много знающим людям. А знал Юра предостаточно. И не только потому, что работал в милиции, которая должна многое знать. Просто он был замечательным человеком. То есть наделённым способностью всё замечать. Даже то, чего не замечают другие.

Хорошо это или плохо? Это уж зависит от того, сможет ли замечательный человек, заметивший что-то не весьма хорошее, сделать замечание. А если сможет, то очень большое значение имеет реакция на его замечание.

Относительно его работы в милиции я уверен, что замечательный Юра не мог не заметить того, чего во избежание нервного перенапряжения замечать нежелательно. Думаю, зная натуру Юры, что от замечаний он не удержался. Предполагаю, что реакция на замечания вполне соответствовала «любви» верхов на критику снизу.

Не так подобные рассуждения-предположения, как всё более близкое знакомство с Юрием, склоняли меня к мысли, что пьянство Юрия, ставшее причиной его увольнения из милиции, по сути было следствием его работы там.

Ни в коей мере я не хочу оправдывать Юру и преподнести его чуть ли не как жертву. Сама жизнь учит: трагедию, несчастье и всевозможные неприятности следует рассматривать с позиций беды и вины. Если беда, то всё-таки необходимо отважиться на жёсткий вопрос себе: а есть ли моя вина в моей беде? О принципе беды и вины следует помнить и тем, кто склонен к скороспелым оценкам свернувших с праведного пути людей.

А для тех, кто со злорадством смакует чьё-то пьянство, равно как и другие грехи и погрешности, – маленький анекдот. Как информация к размышлению.

Мужчина, вы пьяны! – наносит разящий удар дама, возмущённая его неадекватным поведением.

А ты кривоногая, – не замедлил тот с контрударом.

На все последующие выпады дамы у мужчины всё тот же ответ: «А у тебя кривые ноги».

– При чём здесь ноги?

– А притом, что я завтра буду трезвым, а ты всю жизнь будешь кривоногой.

Когда вспоминаю Юру, «кинохроника моей памяти» непременно начинается с одного и того же эпизода. В день рождения его младшей дочери я сфотографировал её, задувающей свечечки в торте. Прекрасный получился снимок. Его напечатали в газете, с которой я и пришёл к нему домой. Юра был растроган. По-моему, даже прослезился малость.

Странно, бездумно, неразумно мы живём. Всё бежим куда-то, торопимся, спешим, хотим чего-то такого не такого, а ведь это, – он поднял газету, – и есть жизнь. Самая что ни есть настоящая жизнь. Как поздно это мы понимаем. У Чехова есть бесподобная вещь – «Цветы запоздалые». Прочитай обязательно. – Он замахал газетой: – Вот, вот ради чего и для чего стоит жить. Тогда и умирать не страшно.

Последние слова удивили меня: к чему бы такой резкий переход от мажора к минору? Лишь после я узнал, что у него сахарный диабет, который стремительно прогрессировал. Юра прекрасно осознавал, что болезнь значительно ускорила бег часовой стрелки по циферблату его жизни. И он торопился жить, пытаясь сполна насладиться цветами запоздалыми.


Главное – вовремя поделиться

Были ли в Советском Союзе миллионеры? Были. Подпольные. Похлеще Корейко из «Золотого телёнка» Ильфа и Петрова. Благодаря «хищению социалистической собственности в особо крупных размерах». А это преследовалось законом и каралось расстрельной статьёй. Чем крупнее были хищения, тем более высокие государственные чины были причастны к ним. Как правило, находили козла отпущения или «стрелочника», и преступная цепь обрывалась. Метастазы хищения оставались и разрастались. Вопреки утверждению, что в строящей коммунизм стране рабочих, крестьян и трудовой интеллигенции миллионеров нет и быть не может.

Поэтому быстрее можно было поверить в существование Золотой рыбки, нежели в реальное наличие в СССР официальных миллионеров. Но позвольте отбросить подобное неверие и поверить мне, ибо я близко знал такого миллионера. О нём и хочу поведать, непременно указав на время и место событий.

Итак, шестидесятые годы прошлого столетия, Западная Украина, Тернопольская область, районный центр город Збараж.

Мой приятель Леонид, он же в кругу друзей Алёша, был обыкновенным среднестатичным советским гражданином. А это значит, что о больших материальных благах при советской среднезарплатной безнадёге можно было лишь мечтать. В лучшем случае – ожидать от моря погоды под свист рака на горе.

Не знаю, сидел ли на берегу моря или местного озера Леонид, навострив уши, но, судя по всему, рак всё-таки свистнул. Свистнул в далёкой Америке, сообщив, что смерть американских родственников Леонида стала его рождением как советского миллионера по курсу американского доллара. Такова была сумма наследства.

Итак, советский гражданин – миллионер. Согласно законам капиталистического мира. А ведь мы, советский народ, в едином трудовом и патриотическом порыве строили коммунизм. По своим законам, писанным и неписанным.

Нам не изведать чувств и состояния опечаленного смертью родственников счастливца, но с уверенностью можем констатировать: сквозь призму американской «зелени» новоиспечённому миллионеру жизнь виделась исключительно в розовом свете.

Весь сияющее-розовый Леонид от радости великой готов был поделиться не только улыбкою своею, как поётся в детской песенке, но и всеми наличествующими на тот момент зубами и деньгами вплоть до последней сигареты, которую лишь милиция может забрать. А посему, как будущий истинный джентльмен и пока ещё нынешний славянин со щедрою душою, Алёша пригласил меня и Юру Вакару в эпицентр мужской солидарности и взаимопонимания – кафе-бар «Холодок», где зимою было тепло, летом прохладно и всегда для истинно мужской души приятно. Да и место «Холодок» пригрел весьма бойкое – на центральной площади Збаража в полуподвальном помещении по соседству с райкомом партии, церковью, школой и универмагом.

Всё, завтра еду в Варшаву, а оттуда самолётом в Америку! – произнёс он подобно Гагарину, взмывающему в космическое пространство: «Поехали!».

Поскольку дорога нашему другу предстояла дальняя, мы изрядным количеством тостов пожелали счастливого пути.

На следующий день на том же месте и почти в тот же час встречаю… Алёшу, мокрой курице подобному.

– Ты что, уже прилетел обратно? – от удивления задал я идиотский вопрос.

– Угу, полетел и прилетел. Пролетел я.

Я ничего не мог понять. Да и Алёша будто в прострации пребывал.

Ах, «Холодок» наш, «Холодок»! Всяк с думами тяжкими к тебе ходок. Там и поведал Алёша о своих злоключениях. Оказывается, как объяснили ему серьёзные товарищи в не менее серьёзных кабинетах, американские чиновники неправильно оформили документы. Соответственно, их нужно переделать.

Но я категорически не верю в то, чтобы американцы допустили головотяпство, это ведь не наши раздолбаи! – сокрушался Алёша. – Что же мне делать, спрашиваю их. Пожимают плечами, ехидно ухмыляются. Этого они не знают. А я откуда могу знать?

Мы повторили «два по сто», и Алёша пошёл на повторный круг горестного душеизлияния.

Как только эхо далёкого хруста долларов докатилось до Збаража, с Леонидом соответствующие товарищи безотлагательно провели с потенциальным миллионером целеустремлённую беседу, что для жителей Западной Украины не являлось чем-то из ряда вон выходящим. Ведь многие жители этих мест в разное время и в силу различных обстоятельств подались за моря-океаны. И оттуда они, представители «загнивающего капитализма», оказывали всяческую материальную поддержку и помощь «строителям коммунизма», осознаваемая бесперспективность которого вскоре внесла маленькие коррективы: «строители светлого будущего».

Одним словом, идём туда, не знаем куда, строим то, не зная что. Но это не столь важно. Главное, что мы идём верным путём, в чём постоянно нас убеждали. Как и в том, что советскому человеку не пристало получать жалкие заграничные подачки, ибо «У нас, советских, – собственная гордость!». И были такие «гордецы», которые публично отказывались от подачек, о чём во всеуслышание оповещали СМИ. Но это – надводная часть айсберга.

А «под водой» получающего посылки деликатно по форме, но жёстко по содержанию ставили перед выбором: или твоя должность, или… Ослушался – быть тебе преданным идеологической и политической анафеме со всеми вытекающими последствиями.

Новоиспечённого збаражского миллионера одним из первых поздравил первый секретарь райкома партии Ярослав Сорока. Зная существующую систему изнутри, он дал Леониду добрый совет: пусть он, получив вожделенный миллион, построит для родного Збаража Дворец пионеров и бассейн. На всё это, включая ещё незначительную благотворительность, он пожертвует максимум тридцать процентов наследства. И тем оставит добрую память о себе.

Леонид начал «кота за хвост тянуть», мол, нужно всё взвесить, обязательно посоветоваться с женой, да и к мнению родственников прислушаться не мешает. А когда вернётся из Америки, то скажет о своём решении.

Этот ответ и стал роковой ошибкой Леонида. Недаром Ярослав Сорока напоследок сказал, что он не собирается облапошить миллионера, а, напротив, даёт ему очень хороший и дельный совет. А согласие Леонида оставить добрую память о себе – вполне приемлемое и единственно целесообразное для него решение.

То ли от жадности, в которой Алёша ни разу не был уличён, то ли от неведения и незнания законов невидимой части айсберга, но он проигнорировал по-человечески добрый совет первого секретаря. А, как известно, незнание законов никого не избавляет от ответственности. Даже отъявленного «Алёшу».

Неужели Леонид не мог «врубиться», что ему был предложен наиболее оптимальный и благоприятный выбор? Неужто пренебрёг теми подводными предписаниями, которые должен чтить всяк реально смотрящий на жизнь и воспринимающий её такой, какой она есть? Иное дело, принимаешь её именно такой, или не принимаешь. Если нет, то что можешь ей противопоставить, настаивая на своём. Не можешь? В таком случае «извини, друг, подвинься».

Настойчивые попытки Леонида заполучить своё наследство закончилось тем, что миллион «зелёных» непонятным для наследника образом превратился в зелёного «Москвича». И на том спасибо. Ведь за нежелание или неумение вовремя поделиться, что и есть одним из основополагающих законов невидимой части айсберга, могло быть и хуже.

Леонид не принял предложение вовремя. Отстоять же своё не смог. Да будь он даже семи пядей во лбу – не смог бы. Мощный государственный маховик с приводами к неписанным подводным законам работал чётко и жёстко. И сейчас работает. Более жёстко и всё чаще жестоко.

Сравнивая недалёкое прошлое и настоящее, уместно произнести тост: «Раньше мы жили хорошо. Сейчас живём лучше. Так давайте выпьем за то, чтобы мы снова жили хорошо».

Разрушительные ветры псевдодемократии разрушили и без того слабеющие устои государства и общества – меркантильно одержимые мужи подтачивалиих, будто тля. Бывший сотрудник КГБ в доверительной беседе со мной как-то спрогнозировал последствия горбачёвских преобразований: перестройка – перекличка – перестрелка.

Если раньше соотношение «мне, тебе и всем хорошо» было относительно приемлемым для всех, то со временем «всем» было сведено к минимуму, а вскоре вообще исчезло. Да и удельный вес «тебе» начал таять на глазах. С использованием того же принципа «поделись», значительно модернизированного в духе времени: раскалённый утюг на живот и на всю звуковую мощь аудио- видеотехника, чтобы заглушить вопли «фраера», которого, как известно, жадность погубила. Желательно, мультик с песенкой об улыбке. Как негуманное напоминание жлобу о гуманном предназначении всяк живущего в этом мире:

«От улыбки хмурый день светлей,

От улыбки в небе радуга проснётся.

Поделись улыбкою своей,

И она опять к тебе вернётся».

Читатель может удивиться: к чему здесь эта песенка, которую полюбил и стар, и млад? Да к тому, что у нас все «некрасивые дела», как правило, прокручиваются под прикрытием красивых слов, фраз и лозунгов, которых в избытке на видимой части айсберга.

Врождённая доброта и щедрость, душевная теплота, жертвенность и способность поделиться последним – это свойственно нашему народу. «Хлеба горбушку – и ту пополам», «Если радость на всех одна, значит, и беда одна» – эти песенные строки и множество других, аналогичных по смыслу и содержанию, необычайно близки ему по духу. Чуть ли не с пелёнок подобный альтруизм прививался нам, определяя идейно-воспитательную стратегию и тактику государства: «Раньше думай о Родине, а потом о себе».

Это на Западе, убеждали нас, homo homini lupus est (человек человеку волк), посему и загнивает капитализм. Там – закон джунглей, каждый сам по себе и сам за себя. У нас же «Человек человеку друг, товарищ и брат!»

Как бы не ругали сталинский период, но следует отдать должное, что при «кровавом диктаторе» излишки материального блага и непомерный меркантильный аппетит не только жёстко пресекались, но в сознании самых широких масс воспринимались как моральная и нравственная аномалия. Не знаю, насколько можно верить сыну Лаврентия Берии, утверждающему, что во время похорон отца возникла проблема с обувью для покойника – не было пристойных туфлей. Если это и «сказка», то никак не абстрактная.

Позже, при Хрущёве, а особенно при Брежневе, под прикрытием сладких лозунгов и призывов меркантильно одержимые, имея отношение к материальной базе «взлётной площадки», всячески использовали её как кормушку для себя. Поначалу скромненько: спецпайки, спецмагазины, спецсанатории. Дальше – больше. «Специализация» совершенствовалась.

Декларируемый «спецами» принцип органичного сочетания общественных и личных интересов они трансформировали в хроническое вычитание личной выгоды из общественных интересов по принципу «Своя рубашка ближе к телу», «Хочешь жить – умей вертеться». А жить хотелось красиво. Всем.

С зарождением у нас пародии на капитализм с его не менее несуразными рыночными отношениями и необузданной приХВатизацией окончательно разбазарили доселе созданное. Как злая шутка, в Тернополе появился супермаркет «Crand Базар».

Под приватизацию попал и принцип «Поделись!» В духе времени нахрапистый, жестокий и циничный. А коли так – делись, братан, не ленись. Не знаешь? Напомним. Не умеешь? Научим! Не хочешь? Заставим. Человек человеку друг, товарищ и брат? Не возражаем. Но предупреждаем: свой не свой – на дороге не стой.

Иногда думаю: а ныне Леонид смог бы стать полноправным хозяином своего миллиона? Не пришлось бы ему «поделиться улыбкою своей» в современной аранжировке? Если да, то почему и как? Как ответ – анекдот.

Экскурсия в ад. В отдельных котлах под присмотром охранников-чертей кипят в смоле евреи, русские и украинцы. Экскурсантов заинтересовало, для чего охрана и почему у котла для евреев – десять охранников, к русским приставлен лишь один, а украинцы вовсе без охраны. И услышали объяснение: охрана следит, чтобы никто не вылез из котла. Если это удастся еврею, то он тотчас поможет вылезти остальным. Если вылезет русский, то, пьяный, он уснёт. И один охранник без особых усилий сбросит беглеца обратно в котёл. А украинцы смельчака за ноги стащат обратно.

Анекдотов подобного «идейного звучания» – множество. Сама жизнь их тиражирует. Как подтверждение – зарисовки из реальной бытовой жизни.

Две девчушечки с санками с трудом вскарабкались на горку. У одной санки выскользнули из рук и к её огромному огорчению покатились вниз. Казалось бы, невелика беда – садитесь вдвоём на одни санки, и с ветерком вниз. Да нет. «Безлошадная» девчушка вырывает санки у подружки и пускает их вниз.

Алиментщик в хмельной компании «своих в доску корифанов» поведал, как он ловко вешает лапшу на уши бывшей жене. Фактически он имеет высокооплачиваемую работу, а исполнительный лист о выплате алиментов – на другой, малооплачиваемой работе. Через недели полторы ему пришла повестка в суд.

Тоже по хмельной откровенности и тоже «своим в доску» мужик раскрыл секрет, как он, водила автоцистерны «Живая рыба», делает «бабки» из песка. И не подкопаешься, всё чин-чинарём: получает товар, накладную и – вперёд! С обязательной остановкой у песка, который щедро сыплет в цистерну, специально не заполненной водой «под горлышко». Чтобы лучшей была болтанка, отчего больше песка окажется внутри рыбы. А это – дополнительный вес товара…

Вскорости секретами своего ловкачества подпольный предприниматель вынужден был поделиться с необычайно любопытным гражданином в милицейских погонах.

Да, недаром Минздрав предупреждает относительно алкоголя. А жизненный опыт дополняет: особенно в компании «своих в доску корифанов».

Но не в алкоголе суть проблемы. Да и рассказ о состоявшемся миллионере не самоцель. Просто хотел передать дух и характер времени с его писанными и неписанными законами, определяющими стандарты, которым должны подчиняться все. В том числе – нестандартно мыслящие и творящие личности.


Как избавиться от морщин

В 1977 году Тернопольщину посетил космонавт Виталий Жолобов. В те годы им, первым космонавтам, ещё присваивалось звание Героя Советского Союза. Это было равнозначно народным героям – народ действительно почитал своих героев и гордился ими. Поэтому визит одного из звёздных побратимов Юрия Гагарина стал неординарным событием для Тернополя и области. А для её первых лиц – ещё и ответственным мероприятием: высокому гостю – высокий приём. Соответственно, проводилась самая тщательная подготовка к визиту дорогого гостя.

Во всеоружии был готов к этой встрече и внештатный обкомовский фотолетописец Вячеслав Костюков, облачившись в яркие, явно не советские брюки в крупную клеточку, что были гордостью их хозяина. Они вызывающе выделялись последним писком моды среди строгого покроя однотонных костюмов встречающих. Кто-то из них осуждающе бросил мне: «Да за такое заграничное тряпьё в клеточку я бы ему сделал небо в клеточку!»

Я оглянулся, но среди стоящих за моей спиной определить «судью» было невозможно – все казались на одно лицо. Сосредоточенные, серьёзные, как и приличествует ответственным работникам при исполнении служебных обязанностей.

Тем временем приземлился АН-24 с космонавтом, и радушные хозяева, возглавляемые первым секретарём обкома Компартии Украины Иваном Мефодиевичем Ярковым и председателем облисполкома Иваном Никитовичем Ильяшом, вышли на исходную позицию хлебосольной встречи первого на тернопольской земле космонавта.

Мне он сразу стал симпатичен. К себе располагало не только открытое, с истинно мужской (не слащавой) красотой лицо, на почётном месте которого восседали усы, подчёркивая мужественность и одновременно служа этаким защитным козырьком для обаятельной добродушной улыбки. Но, наверное, симпатичен мне он стал прежде всего потому, что я почувствовал… родство душ. (Да простит меня читатель за кажущуюся фамильярность). Его, взлетевшего к звёздам и не заболевшего звёздной болезнью, я чувствовал, тяготила эта атмосфера официоза и помпезности. Ему хотелось простоты, искренности и естественности. Но что поделаешь, так уж заведено у нас – нормальному рукопожатию предшествуют фанфары, хлеб-соль, словесные фейерверки и прочий боекомплект официоза. Не оттого ли у нас разномасштабные мероприятия делятся на официальную и неофициальную часть, что со временем трансформировалось на встречу при галстуках и без галстуков. (А без чего тогда должны быть женщины, дабы подчеркнуть неофициальность встречи?).

На следующий день после непродолжительной встречи и беседы с членами бюро обкома партии космонавта Жолобова начали знакомить с трудовыми достижениями аграрной области. На границе каждого района – торжественная встреча с соответствующими атрибутами: первые лица района, их соловьиные трели, мощь оркестра, хлеб-соль на вышитых рушниках в руках прелестных девушек…

А за свои антисоветские брюки, обошедшиеся мне в 35 рублей, что по тем временам – сумма приличная, я понёс наказание. На межрайонной границе в поисках удачного ракурса я влез на высокое сооружение «Теребовлянский район». Вместо ожидаемых аплодисментов за покорение сей вершины – смех. Оказывается, я испачкался серебряной краской, призванной придать блеск району и его руководству. Прощайте, дорогие (в прямом и переносном значении) мои брюки в клеточку! Но зато кадры въезда почётных гостей на территорию блестящего района получились блестяще. Что и наглядно подтвердило старую истину: «Искусство требует жертв».

Тем временем ознакомление Жолобова с трудовыми достижениями области продолжалось. Ему, полковнику военно-воздушных сил, космонавту, разумеется, было интересно, ну очень интересно узнать, как повысить племенную производительность быков, переводя их на научную основу обхаживания коров при высококачественном ухаживании за ними колхозников; чем кормить свиней и как их выгуливать, чтобы сало было с прослойками мяса; как к минимуму свести взаимную агрессию петухов и тем перенаправить их энергию на «топтание» курочек; как повысить надои молока и увеличить его жирность. И конечно, необычайно интересно было услышать от самой Евгении Долынюк – дважды Героя социалистического труда, любимицы великого обожателя кукурузы Никиты Хрущёва – о секретах ежегодных рекордных урожаев сахарной свеклы.

Между прочим, гордиться советским аграриям, если агропромышленный сектор тех времён сравнить с нынешним, было чем.

В середине дня мы оказались в Черткове. Наши шофера попросили сфотографировать их, извозчиков (так и сказали), с Жолобовым. Не знаю, что на меня нашло, но я тотчас строевым шагом направился к нему:

Товарищ полковник, разрешите обратиться! – отчеканил я, замерев перед ним по стойке «смирно» с наивной улыбкой.

– Обращайтесь, – снисходительно ответил он.

Товарищ космонавт Советского Союза! Господа тернопольские извозчики просят вас оказать им честь сфотографироваться с вами.

Нет! – подобно артиллеристскому выстрелу раздалось из-под усов Героя Советского Союза. У меня – мурашки по спине. Опешили и окружающие нас высокопоставленные лица. Их растерянно-виноватое выражение лиц нашло спасительное оправдание в испепеляющем взгляде на меня, разгневавшего дорогого гостя.

«Вот тебе и брюки, и небо в клеточку», – обречённо сказал я сам себе, готовый к самому худшему.

После мучительной для нас паузы из-под грозных усов разгневанного героя выглянула добродушная улыбка. Он несколько приблизился ко мне и по секрету всему свету произнёс:

Сначала нужно ё…нуть по сто грамм, чтобы морщины на лице расправились, а после будем фотографироваться.

И будто магические, животворящие слова изрёк космонавт Виталий Жолобов. Все оживились, заулыбались, с облегчением и впрямь избавляясь от морщин – морщин официоза и скованности. А когда перед нами накрыли «поляну», скатерти-самобранке подобной, то это была просто приятная мужская компания, украшенная не ударниками труда и ответственными лицами женского пола, а обаятельными дамами, за которых, как известно, пьют стоя.

Нет-нет, это не была пьянка-уравниловка. Всё было культурно и, я бы сказал, интеллигентно. А главное – легко, приятно и весело. Каждый как бы руководствовался мудрым советом Расула Гамзатова:

Пить можно всем.

Необходимо только

Знать, где и с кем,

За что, когда и сколько.

И почётный гость Жолобов, и радушные хлебосольные хозяева прекрасно понимали, что они – участники обязательного спектакля соответствующего жанра. Но то, что они друг в друге видели не только исполнителя определённой роли, а просто человека, объединяло и сближало их задушевностью общения.

А после, «на десерт», была рыбалка на Касперовецком водохранилище, которую без улыбки невозможно вспомнить. Лишь забросит Жолобов удочку, как через минуту-другую клюёт – лишь успевай подсекать. А у рядом стоящих рыбаков – ни одной поклёвки. Удивляются все и восхищаются уловом Жолобова. И отдают должное начальнику областного КГБ, чьи хлопцы успешно выполнили поставленную перед ними задачу. «Мои орлы и под водой орлы», – не без гордости признался он.

Жолобов довольно быстро разгадал секрет своего рыбацкого счастья, но проявил тактичность и виду не подал. Лишь уж больно долго выдерживал паузу, когда поплавок нырял под воду. Наверное, опасался, чтобы вместо рыбы не вытащить новоявленного Ихтиандра.

Но не прослыли бы «орлы» мокрыми курицами, окажись Жолобов в воде, выпав из катера, что никак не входило в чётко спланированное мероприятие. А виновником оказался я, чем вызвал гнев начальника «орлов», который после случившегося охарактеризовал меня нокаутирующим мужским словом: «Рас…дяй!». Что в переводе на нормативную лексику означает «разгильдяй».

А случилось вот что. После рыбалки, естественно, – уха на всё на той же скатерти-самобранке. Славненько перекусили – и с ветерком на быстроходных катерах по водной глади. Мне, как обкомовскому летописцу, непростительно было упустить сиё действие. С другого катера я фотографировал катер с Жолобовым. Но вдруг упала в воду крышка от фотообъектива, и по моей просьбе моторист развернул катер в обратную сторону. Волна от нашего «торпедоносца» ударила в бок «флагманского» катера, едва не перевернув его. Подобно тайфуну, над водохранилищем пронёсся испуг. Но, слава Богу, всё обошлось благополучно, что, тем не менее, не позволило мне избежать приговора, прозвучавшего из уст начальника КГБ. Но его я воспринял, как производственную травму, утешая себя тем, что они неизбежны, ибо искусство требует жертв. Тем более, жертв оправданных, ведь крышку от фотообъектива я всё-таки спас. А это значит, что я по-прежнему пребывал в боеготовности номер один, и нипочём мне обвинения в разгильдяйстве и в прочих грехах.

В этой поездке по области я фотографировал очень много. Снимки получились удачными в значительной степени потому, что преобладала непринуждённая доброжелательная атмосфера, а посему даже под прицелом фотообъектива люди не были закрепощены, вели себя естественно, их лица были «живыми», а не «паспортными».

И почётный гость, и радушные хлебосольные хозяева прекрасно понимали, что они – участники обязательного спектакля соответствующего жанра. Но то, что они друг в друге видели не только исполнителя отведенной роли, а просто человека, объединяло их задушевностью общения, тем самым по-человечески возвышая их.

Удивительно, но даже трафаретный, избитый кадр – человек среди пшеничных колосьев – зазвучал как-то по-новому благодаря тому, что этим человеком оказался Жолобов – необычайно земной человек из Космоса.

Часто рассматривая эту фотографию, я всё более убеждался, что как фотохудожник иду по правильному пути – воспевать естественность человека в его единении с природой. Того единения, которое, вне зависимости от общественного, служебного, социального положения человека, от его званий и наград, одаривает его человечностью.

А ведь могло и не быть тех фотографий. Ночью, проявляя шестьдесят плёнок одновременно (профессионалы-фотографы знают, как это делается), я задремал. Лишь отбросив соблазн сна, машинально включил свет, который для меня молнии был подобен: плёнки!!! Слава богу, обошлось…

В моей однокомнатной квартире до сих пор висит фотография той памятной для меня встречи: Ярковой, представитель ЦК ВЛКСМ из Москвы (фамилию запамятовал), Жолобов и я, положив руки на плечи друг другу, стоим по пояс в воде. Столь почётное место я отвёл этой фотографии уж никак не потому, чтобы с примитивным раболепным восторгом покичиться, мол, вот с какими людьми я на короткой ноге был. (Терпеть не могу тех завистливых, не состоявшихся в жизни людишек, пытающихся свою ущербность прикрыть побасенками о знакомстве с известными людьми на уровне «Вась-Вась». Типа «Вот однажды мы с Кешей Смоктуновским…» Или «Как-то раз мы бухали с Володькой Высоцким…»). Просто тогда на Касперовецком водохранилище была небольшая компания жизнерадостных мужиков, которым в радость и солнце, и воздух, и вода, и водочка, и закусочка, а особенно – ощущение сплетённых на плечах рук.

Не испытавший подобного чувства может снисходительно ухмыльнуться, мол, идеализирую. Возможно. Но хочу заметить: эту «идеализацию» я постоянно пытался воплотить в реальные отношения. И поверьте – удавалось!

Невольно вспоминаю довольно забавный и поучительный случай. Мой молодой приятель Богдан работал инструктором в обкоме партии. Ему была поручена ответственная миссия: сопровождать очень солидного товарища из Москвы, уроженца Тернопольской области. Гость пожелал после официального визита во Львов неофициально посетить родные места. А столь ответственное задание было поручено Богдану по той простой причине, что он родился в том же селе, что и партийный московский небожитель. Богдан необычайно волновался, ведь в обкоме он работал лишь третий месяц. Но этого было вполне достаточно, чтобы осознать железную дисциплину и суть перспективы карьерного роста, основой которых была строгая субординация в виде чинопочитания. И не удивительно, что от того, насколько приёмом будет довольный московский гость, во многом зависела дальнейшая обкомовская судьба Богдана.

Выслушав опасения-волнения Богдана, я посоветовал ему прихватить с собой, как дополнение к нафаршированному едой-питьём багажнику «Волги», хорошей самогоночки, сала, молоденького лучка, чесночку.

Очумелые глаза Богдана были красноречивым несогласием. Казалось, будто он глотнул чистый спирт, не запив водой.

Через день, весёлый и приятно возбуждённый, Богдан пришёл ко мне.

Я признал! – чуть ли не с порога затараторил он. – Самогонка, сало и чеснок – великая сила. Представляешь, по дороге мы свернули в лесок, я с шофёром тотчас из багажника всё вытаскивать. А там!.. Глаза разбегаются, слюнки текут. Но смотрит на всё это мой гость драгоценный – и ноль эмоций. И вот тогда я и решился самогоночку предложить. И что ты думаешь? За милую душу всё пошло! И мужик он, я тебе скажу, что надо. Простой, без всяких там барских заморочек. Почти друзьями расстались. А я-то думал…

– Вот видишь, естественность – категория не только эстетическая, но и этическая, – менторски произнёс я, улыбаясь.

Богдан ничего не ответил, увлечённый рассматриванием фотокомпозиций, развешанных на стене. По выражению его лица я мог вполне предположить, что на сей раз Богдан видел не порнуху и голых баб, в чём, как официальный представитель идеологического фронта, он частенько упрекал меня, а просто красивых обнажённых женщин и любовался ими. А может, он думал о чём-то другом и видел нечто иное, а я, наивный, желаемое принимал за действительное. Но мне очень хотелось, чтобы это было именно так…


Один с женщинами – не воин

«Пионер советской эротики» – это звучит гордо. Но как вспомню…

В каких только грехах не обвиняли меня, будто бы отъявленного извращенца. И довольно часто от слов переходили к делу – препятствий хватало. При таком «высокоморальном» прессинге работать было сложно.

Разумеется, это сказывалось и на поиске фотомоделей. Не каждая девушка соглашалась на моё предложение стать «пионеркой». Хотя чувствовалось, что не против. Как говорится, «и хочется, и колется, и мамка не велит».

Но это не говорит о том, что всяк желающий мог пополнить ряды «пионерского отряда». Для меня неукоснительным правилом при подборе «юного ленинца» служило сказанное кем-то из режиссёров о Клаудии Кардинале: «Она будет выглядеть одетой, даже если на ней не останется ничего, кроме сандалий».

Но если перед тобой глухая стена, это не значит, что в ней нельзя прорубить проём. Начнёшь рубить, и судьба хотя бы малость смилуется над тобой, неожиданно, казалось бы, преподнося приятные подарочки.

Такой подарочек уготовила мне судьба во Львове в 1970 году в виде случайного прохожего, оказавшегося в том же месте и в то же время, что и я. Им оказался гость из прошлого – тот молоденький лейтенантик из Забайкалья, который на меня, пацана, произвёл неизгладимое впечатление своим обликом стиляги. А его огромный коричневый галстук с длиннохвостой жёлтой обезьяной на зелёной пальме восхищал и воодушевлял меня, будто парус бригантины.

После краткого обмена «верительными грамотами» типа «Да неужто!? Да, мир тесен. Да, время бежит. И надо же так, чтобы вдруг, «через годы, через расстоянья…»

Мы по-мужски отметили сиё событие, «вздрогнув» в небольшом уютном кафе. Посидели, погутарили, поохали, поахали… И я в очередной раз убедился: случайность – это непредвиденная закономерность. Более того, почти дар судьбы. Оказывается, вчерашний лейтенантик был нынешним майором в отставке и преподавал «военку» в институте декоративно-изобразительного искусства.

Узнав, чем я занимаюсь и что составляет мою головную боль, он пообещал посодействовать. Ведь в их институте будущим художникам позируют обнажённые натурщицы.

Ух, и породистые! – заверил он меня. – Хочешь – договорюсь.

Заверил и я: за «породистыми» (минимум – четыре) присылаю машину, им – двойная такса, ему – десять литров спирта.

Как и водится у настоящих мужиков, мы «вздрогнули» на прощание.

Да, что ни говори, а гость из прошлого случайно не появляется. Главное, чтобы была прорублен проём в доселе глухой стене.

В приподнятом настроении я вернулся в свой Збараж, где у меня были дом, дети, работа. И жена…

Стократ прав Оскар Уайльд: «Женщины вдохновляют нас на великие свершения, но всегда мешают их осуществить». Добавлю: особенно, если они – жёны.

Уже имея определённый жизненный опыт, я понимал, из чего и как складываются прочные семейные узы. Родство мышления, сходство душ, идеальная постель и нормальное финансовое положение. Наш брак с Люсей был сложным. В какой-то момент и я, и она поняли, что мы – разные. Во взглядах, стремлениях, чувствах, в восприятии жизни. Моя открытость людям никак не сочеталась с подозрительностью жены ко всему и ко всем, что не вписывалось в её понимание, в этакой примитивный кодекс морали. Не удивительно, что к моей работе она относилась крайне отрицательно. Хотя вначале без явно выраженного недовольства.

То, что она подговорила мою напарницу смотреть в оба и докладывала ей, чем «таким-не-таким» я занимаюсь на работе, не было для меня секретом. Знал и молчал. Не буду утверждать, что я во что бы то ни стало пытался сохранить семью, хотя и не без этого. Меня всё больше увлекала, поглощала моя работа – я шёл на одном дыхании. Поэтому напряжённый супружеский микроклимат всё меньше и меньше тревожил и нервировал меня. А может, именно в работе я искал и находил отдушину?

Как бы там ни было, а суть супружеской жизни я вынужденно воспринимал как искусство не мешать друг другу, что было бы вполне приемлемым для «мирного сосуществования двух разных систем» под одной крышей.

В Збараже был у меня единомышленник и друг Эдуард Лядецкий – директор автоколонны. Его хозяйство было одним из ведущих не только в Тернопольской области, но и в Украине. В начале 1970-ых годов на своём предприятии он имел лучшую в области сауну с бассейном. В оздоровительный комплекс входили тренажёрный зал, профилактический кабинет с современным медицинским оборудованием. А бар – просто изюминка! Пользовались услугами процветающей автоколонны (и под её вывеской) многие из разнокалиберного областного начальства, что, в свою очередь, позволяло Лядецкому прибегать ко взаимным услугам.

Это был тот тип руководителя, о которых сейчас не без сожаления вспоминают: «Сам жил – и другим давал жить».

Скажем, когда я одновременно с доской почёта оформлял галерею «Трудимся и отдыхаем», то ради наполнения её реальным и весомым содержанием, он, как руководитель, специально организовывал экскурсии во Львов, Брест, Карпаты и другие достопримечательные места.

Доска почёта, галерея «Трудимся и отдыхаем» получились на славу. Всяк входящий на предприятие непременно обращал внимание. Да и калькуляция была «славная», что соответствовало принципу «И тебе, и мне, и всем хорошо». Действительно, человек сам жил – и другим давал жить. А сейчас?..

Где-то через неделю звонок изо Львова: девушки готовы, высылай машину.

Я тотчас к Эдику. Так, мол, и так, выручай.

Без проблем.

О львовском десанте красавиц я заранее уведомил жену. К сожалению, бабье любопытство и чрезмерная подозрительность взяли верх над мудростью жены…

И вот, приветственно визгнув тормозами, перед нами останавливается «Волга». Из неё слышны весёлые звонкие голоса, показываются стройные ноги, а следом – их хозяйки. Юбочки необычайно короткие, видны плавки. Одна из девушек подняла руки вверх и сладостно потянулась. Поза, фигура – загляденье.

Я взглянул на жену и понял: наступает моя очередь поднять руки вверх под прицелом её пронизывающе-осуждающего взгляда.

Приказ сдаться прозвучал сквозь зубы незамедлительно: «Или твои девицы, Костюков, сию минуту убираются вон, или я в пух и прах разнесу твою мастерскую!»

Оскорблённое, униженное самолюбие моей жены превратило её в подобие разъярённого зверя. Зная нрав и пыл своей «верной боевой подруги», я прекрасно понимал, что она способна даже на большее, чем обещает.

Не долго думая, я понёс несуразицу об отсутствии фазы в электросети, извинился. Получив свой оговорённый гонорар, девушки, довольные, сели и укатили во Львов.

Эта моя трусость была моей роковой ошибкой. Люся, добившись своего, почувствовала, что называется, «вкус крови». Теперь удержать её от диктата стало практически невозможным.

Личный опыт убедил меня: люди творчества не должны быть обременены семейными узами. Особенно, если супруга пытается эти узы перевязать в морской узел.


если чёрный кот дорогу перейдёт

Каждому понятно, о каком типе людей гласит народная мудрость «Заставь дурака Богу молиться, так он лоб расшибёт». Не отсюда ли производное «твердолобый»? Отношение к таким – снисходительно-ироничное.

Но как быть, если ты зависим от «да – нет» твёрдолобого, восседающего в чиновничьем кресле? Тем более, когда он сталкивается с тем, что не вписывается в проскрутово ложе служебных клише. Для твердолобого чёрное не есть чёрное, а белое не есть белое, пока об этом не написано чёрным по белому и не заверено печатью. На этом зиждется талант твёрдолобых чинуш – талант непонимания.

С такими ходячими параграфами я неоднократно «имел честь» сталкиваться, а посему абсолютно согласен с Францем Кафкой: «Оковы измученного человечества сделаны из канцелярской бумаги».

Каково было официальное отношение к фотоэротике в стране, где «секса нет», – не трудно догадаться: это разврат, тлетворное влияние Запада, извращение образа советской женщины-труженицы, идеологическая диверсия…

В 1969 году на первой в своей жизни персональной фотовыставке в Збараже я среди полсотни работ рискнул поместить полуобнажённую натуру. Рискованная затея усугублялась тем, что это была не простая, а «золотая» выставка, приуроченная к грядущему ленинскому юбилею.

Не исключал запрета, но всё-таки было предчувствие того, что разрешат. Исподволь на этот «подвиг» меня воодушевлял случай из студенческой жизни.

На экзамене по истории КПСС я запутался в датах и регламентах партийных съездов, знание чего было обязательным чуть ли не для каждого сознательного гражданина страны нашего дорогого Никиты Сергеевича Хрущёва. Для студентов института физкультуры тоже.

Вы не знаете, – прервал меня преподаватель. – Стыдно, студент Костюков, не быть в курсе того, чем живёт страна.

Я выразил протест, ибо знаю, чем живёт страна: газеты читаю регулярно, радио слушаю, киножурналы смотрю, ваши лекции не пропускал. Так что важнее: знать назубок даты съездов, или то, как их решения претворяются в жизнь? Поэтому три балла – вполне залуженная оценка.

В вашем объяснении есть логика, – улыбнулся преподаватель и поставил четвёрку.

Логика была и в моём стремлении наконец-то «выйти из подполья» и показать (и доказать!), что обнажённая женщина – это прекрасно.

Первый секретарь райкома партии Ярослав Сорока, уважая служебные и партийные предписания, всё ж таки предпочитал элементарную житейскую логику. К тому же, не был лишён чувства прекрасного, а это значит, что проблемы мог решать по-человечески.

Итак, первая персональная выставка Вячеслава Костюкова состоялась в 1969 году в Доме культуры города Збараж Тернопольской области. Об этом вспоминаю не без гордости. Так позволительно говорить человеку, достигшему ожидаемого результата и вложившему в него всю душу. Позволю гордиться и тем, что я, опережал время как фотохудожник. Через несколько лет относительно представляемых на выставку работ оговаривалось одно из условий: поменьше разных там птичек-синичек, восходов-закатов – основное внимание человеку.

А ведь почти все мои работы на выставке – именно люди. Правда, с явно выраженной дискредитацией наследников Адама – лишь один мужской портрет на первой выставке. Это был мой приятель Виклюк, обладатель уникальной физиономии, музыкант по образованию и антикоммунист по самообразованию.

Среди разнообразия женских портретов, точнее, образов, в центре внимания оказалась фотография полуобнажённой девушки. Снимал её так, что лица не было видно, поэтому девушка была неузнаваемая. Её даже мать родная не узнала. Я едва сдержал смех, услыхав от неё:

– И где вы нашли такую красивую девочку?

Интересно, а если бы узнала, то какую следовало б ожидать реакцию? Не сменился бы эстетический восторг этическим порицанием?

Запомнилась эта выставка не очень приятным разговором из известным своим скверным характером и стукачеством мужичком.

Что, Костюков, столетие Владимира Ильича Ленина решил голой задницей встретить? – ткнул он пальцем в фотографию девушки, ехидно улыбаясь.

Послушай, – как-то сразу нашёлся я. – А ведь ты, уважаемый, несёшь антисоветчину: встретить столетие Ленина голой задницей. Улавливаешь?

– Так я это… Я совсем не то имел в виду.

Это уж как посмотреть. А чтобы понятливее был, послушай анекдот. Жуков выходит из кабинета Сталина и со злостью шепчет: «Вот чёрт усатый!»

Услыхав это, Поскрёбышев тотчас Сталину нашептал. Возвращает Сталин Жукова и спрашивает: «Вы кого имели в виду, товарищ Жуков, говоря о чёрте усатом?».

«Гитлера, товарищ Сталин!»

«Идите, товарищ Жуков. А вы, товарищ Поскрёбышев, кого имели в виду!?»

Уж больно ты анекдоты любишь, Костюков, – с попыткой многозначительного намёка выдавил тот мужичёк из себя и стремительно вышел из зала.

Сейчас, вспоминая его семенящую походку, я воспринимаю её образно: попытка чёрного кота пересечь дорогу раскрепощённой девушки, шагнувшей к людям и несущей им красоту мировосприятия.

А «чёрных котов» было предостаточно. Но всё-таки судьба благоволила ко мне, сводя меня с «несуеверными».

1971 год. Тернополь. Областная фотовыставка. На сей раз «несуеверным» оказался начальник облбытуправления Иван Лаврентьевич Куренной, бывший фронтовик. Благодаря ему шесть моих фотографий «ню» (обнажённые натуры) оказались на этой выставке.

Реакция – что гром среди ясного неба, который люди воспринимают по-разному. Одни – как закономерный природный процесс, после которого воздух становится чище. Другие – как страх перед возможными тяжкими последствиями. Одни видели красоту женского тела, другие – голых баб.

В числе последних были и те, кто уже представлял меня в наручниках и желал этого. Но с вердиктом никто не торопился – все ожидали, что скажет первый секретарь обкома партии Иван Мефодиевич Ярковой. С нетерпением и напряжением ожидал его оценки и я, ведь перспектива оказаться в «браслетах» была вполне реальной.

Он долго смотрел на мои работы с каким-то непроницаемым лицом, что обнадёживало «чёрных котов» и настораживало меня.

А что? – наконец произнёс он и, выдержав интригующую паузу, добавил, будто поставил печать: – Красиво.

Эти слова я по праву могу считать благословлением моего дальнейшего творчества и моей судьбы, которые я не мог и не могу представить вне единства между собой.

Впрочем, я не очень корректно высказался, употребив глагол «благословлять». Это – из области религии. А коммунисты – атеисты. В прошлом. Посему скажу иначе: оценка «Красиво» – то же самое, что «Принят в пионеры». В пионеры советской фотоэротики.

Да и перед чёрными котами как-то неудобно. Ведь прекрасные они ребята. Страшны и опасны не они, а двуногие твердолобые особи, пытающиеся «чёрными котами» пересекать дорогу людям, ищущим себя.


Мой побратим – Сергей Есенин,

или О чём лучшем может мечтать покойник?

Сергей Есенин ушёл в мир иной в 1925 году. Вячеслав Костюков, то есть я, пришёл в этот мир в 1941 году. Тем не менее, мы – побратимы.

Понятие «побратимы» довольно обширное, но его суть – наличие чего-то общего, к чему эти люди имели или имеют непосредственное отношение, что и объединяет их. Эдакое связующее звено. Так вот, таким связующим звеном между мной и Есениным являются… общие женщины. Соответственно, мы с ним – сексуальные побратимы. (По секрету: мужики частенько, поимев одну и ту же женщину, называют себя «братьями»).

Как не странно, но доселе о моей «родственности» с великим поэтом мало кто знает, хотя об этом, оказывается, я публично заявил ещё в 2005 году в прессе.

«Я спал с любовницами Есенина», – утверждал на открытии персональной фотовыставки Вячеслав Костюков».

Это – начало репортажа под эпатирующим заглавием «Умереть с женщиной в постели» в одной из запорожских газет о нашей с Олесей выставке в 2005 году.

Прочитал – и глаза на лоб полезли разъяснения искать. Неужто что-то с памятью моей стало? Или померещилось? Перечитал. Таки спал! И не с одной. Сам в этом признался. Более того, как напечатано в газете чёрным по белому, – утверждал. И не в узком кругу закадычных друзей, а во время церемонии открытия выставки. Будто это и есть цель выставки – публично заявить о сексуальном родстве с великим поэтом.

«На вопрос, с какими именно, – читаю дальше, – 64-летний фотограф, заикаясь, ответил, что забыл их имена. Склероз это или просто действие спиртных паров, неизвестно, скорее всего, Костюкову приснилось всё это».

О самой же выставке и экспонатах – лишь беглое упоминание имён моделей, количество работ и небольшой их перечень. Всё внимание – моему портрету-винегрету, созданному по избитой трафаретной технологии «акул пера» цвета детской неожиданности. И как итоговый мазок сей мазни – обвинение меня в маниакальной сексуальности, дескать, «я хочу умереть необычно, как великие художники, – с женщиной в постели», и в непомерном тщеславии: «Под словом «избранные» Костюков подразумевает себя. Да, амбиции у Вячеслава Петровича фантастические, но хотеть, впрочем, не вредно».

Это – заключительные слова, с позволения сказать, репортажа о выставке.

Согласен, что мастерство журналиста заключается не так в умении разговорить «допрашиваемого», а в способности услышать от него то, что журналист хочет услышать. Но вершина мастерства с точностью до наоборот – вложить в уста собеседнику то, чего он вообще не говорил.

Казалось бы, после такого публичного разоблачения мне оставалось лишь застрелиться. Или разоблачителя застрелить. Но, как не странно, этот маленький шедевр большой «жёлтой» прессы я воспринял со снисходительной улыбкой. И с обыкновенным человеческим сочувствием автору, в ком явственно проявлялись симптомы профессионального заболевания «желтухой», приводящей к параличу нравственного иммунитета. Болезнь, к сожалению, приобрела массовый характер, став эпидемией.

Есть в Тернополе газета, на логотипе которой, как лозунг, ярко-красного цвета надпись: «Тільки про цікаве!» («Только об интересном!») А над логотипом – анонсирование «только интересных» материалов номера: убийства, изнасилования, аварии, катастрофы и, разумеется, нижнее бельё «звёзд». Доходило до парадокса. Однажды по городу были расклеены «завлекушечки» очередного номера сей газеты – всего три предложения на жёлтой (надо же так!) бумаге формата А-3: «Президент Ющенко в Тернополе. Трагедия на озере. Варварство на рынке». Что тут скажешь, «плодотворным» оказался визит любителя пчёл, имиджмейкера голодомора, реаниматора Степана Бандеры и Романа Шухевича.

Как-то в доверительной беседе с хозяином и главным редактором одной эпатажной газеты я спросил, нравится ли ему, в прошлом прекрасному публицисту, его детище.

Рынок есть рынок, – обтекаемо ответил он, отхлебнув кофе. – Есть спрос, значит, есть и предложение…

Как профессиональный журналист, а значит, инженер человеческих душ, как бывший член партии Ленина, ты прекрасно помнишь его постулат, что газета – это коллективный организатор, пропагандист и агитатор. Так, кажется, учил Ильич? Посему нечего, мой друг, на зеркало пенять, ежели рожа крива, – возразил я. Докурив и допив кофе, мы разошлись.

Под впечатлением нынешней прессы и под влиянием этимологических трюкачеств Михаила Задорнова, я и себе позволю подобную блажь: предлагаю изменить слово «пресса» на «пресс А» – «пресс абсурда». Что соответствовало бы разительным изменениям в нынешнем информационном пространстве. Ибо, согласитесь, мозги обывателя мощно прессует абсурд.

Но – шутки в сторону. Ведь за всем этим уродствующим человека информационным шабашем – юродствующая мощная рука сильных мира сего, всё более изощрённо и целенаправленно манипулирующих сознанием масс. И чем больше инженеров человеческих душ, поддавшись искушениям жёлтого дьявола, превратились в информационных киллеров, тем быстрее народные массы превращаются в безликую массу.

Автор «Умереть с женщиной в постели» – один из таких киллеров. Точнее, киллерша. Имея привычку во время выставок «замаскироваться» среди посетителей, дабы понаблюдать за их непосредственной реакцией по выражению лиц, я обратил внимание на молодую особу женского пола в джинсовом костюме. С осуждением и трудно скрываемой раздражительностью она осматривала фотокомпозиции. Нет, это не был подчёркнуто уничижительный взгляд показательно высокоморальной дамы – обнажённых фотокрасавиц поедала зависть.

Именно её мне представили как журналиста местной газеты. От неё исходила самоуверенность человека, знающую себе цену как профессионала своего дела и явно это демонстрирующая. Её манера ведения интервью была, к сожалению, типичной для многих молодых «журналюг». Они, ссылаясь на свободу слова, закон о прессе и право на информацию, довольно часто уподобляются ретивому следователю, которому «допрашиваемый» ОБЯЗАН отвечать на поставленные вопросы вне зависимости от их соотношения с элементарными нормами этики и морали.

Я попытался официоз интервью и «профессиональную» прыть журналистки убаюкать непосредственностью общения за чашечкой кофе, но тщетно. Не помогло даже моё благое намерение смягчить напряжённость шутками. Скажем, на один из её вопросов я, улыбаясь, ответил, что люблю женщин, сало и чеснок. Но тотчас, будто милицейский жезл, – её недовольно сжатые губы. Для таких газетчиков собеседник – не живой человек, а лишь источник информации. Притом, информацию искажают, подгоняют под свои вкусы, взгляды, убеждения. Что наглядно и проявилось в материале запорожской журналистки.

В беседе мы коснулись поэзии. Зашла речь и о Есенине. И о том, что, бывая в Москве, я обязательно посещаю его могилу. Возле неё, где всегда многолюдно, я и познакомился с женщиной, величающей себя любовницей Есенина. Правда это или быль – не буду судить, ведь соответствующих документов или справок она, понятно, не представила. Как и официального свидетельства о неофициальном статусе бомжа. Но в её манерах, жестах и не лишённой изысканности речи просматривался былой шарм женственности и обаяния.

Об этом и рассказал. Но то, что я спал с ней, да ещё и с другими любовницами Есенина, – бред.

Впрочем, подобный «творческий домысел» для «жёлтых» газетчиков – высший пилотаж. С соответствующей поощрительной оплатой.

Даже не знал и не подозревал, что я, болезненно тщеславный, мечтаю умереть с женщиной в постели, как это сделал кто-то из выдающихся людей, чем вызвал белую зависть другого великого человека, о чём я когда-то прочитал. Не помню, как об этом зашла речь, но я сказал, что и впрямь можно позавидовать такой смерти – лёгкой и не лишённой приятности. Но «акула пера», проглотив и пережевав мои слова, публично изрыгнула их с изрядной примесью желчи.

Мне стало искренне жаль её. Ибо воистину, как гласит древняя мудрость, «сказанное Петром о Павле больше говорит о самом Петре, чем о Павле». Но это – другая тема.

А заглавие мне понравилось. Даже обрадовало. Оказывается, и на том свете «нам без женщин жить никак нельзя». Значит, моя любовь к женщине – вечна! О чём лучшем может мечтать покойник?!

Я позвонил в редакцию и поблагодарил автора за заглавие, вдохнувшего в меня светлую мечту. И надежду, что эта мечта ещё не скоро сбудется.


Позор обманщику общественного мнения,

или Похвальное слово зависти

Среди «почётного эскорта» в лице почтенных злопыхателей, извините, «доброжелателей», сопровождающих моё творчество, особое рвение проявляли завистники.

«Зависть – чувство досады, вызванное благополучием, успехом другого», – читаю в Толковом словаре С. Ожегова.

«Зависть, – конкретизирует Словарь по этике, – неприязно-враждебное чувство по отношению к успехам, популярности, моральному превосходству или преимущественному положению другого лица. Зависть возникает у человека на основе себялюбия, эгоизма и связанных с ними честолюбием и тщеславием. Являясь низменным в своей основе, зависть уродует личность и взаимоотношения людей… и нередко толкает на совершение аморальных поступков».

Позволю несколько уточнить эту официальную трактовку понятия «зависть». Хотя бы потому, что сама жизнь внесла существенное уточнение: зависть бывает «белая» и «чёрная». Но это – другая тема разговора. Речь пойдёт об общепринятом понятии.

Зависть – это уникальнейший вид творчества. Она уж такое вытворяет с человеком, такие уж «перлы» выдаёт, что отъявленным «редискам» впору от зависти лопнуть.

Зависть необычайно скромна и застенчива – всегда предпочитает пребывать в тени. Зачем, чтобы видели очередную нескромную беременность многодетной скромной мамаши. Сплетни, ложь, подлость, ненависть, клевета, коварство – ну чем не «мать-героиня», мать её!..

А модница уж какая – от зависти задохнуться можно! Самый последний крик моды от политики, патриотизма, этики, эстетики, морали, духовности – в её гардеробе. Без него зависти ну никак не обойтись.

Я тоже завистник. Я завидую белой завистью тем, для кого самоотдача творчеству и образ жизни – близнецы-братья. И от такой зависти я всегда загораюсь желанием поднять выше свою планку.

А чёрным завистникам я сочувствую, как сочувствуют больному человеку. Общаться с ними – общаюсь. Без боязни «заразиться», ведь у меня великолепный иммунитет – моё творчество, к которому я отношусь очень самокритично, дабы накопить энергию для преодоления новой высоты.

Наиболее изощрённая, с претензией на изящность и изысканность зависть – зависть собратьев по творческой кухне. И ничего удивительного в том нет – люди-то ведь творческие. Как наглядный пример – рассчитанный на публичный резонанс рецензия якобы искусствоведа на одну из моих выставок.

Прочитав, я узнал «искусствоведа». Взрыва негодования не произошло. Я просто знал натуру этого человека, а посему ничуть не удивился. Лишь грустно улыбнулся. Я не осмелился править текст – ведь искусствовед же писал:

Эротика провинциального романса

Красочные афиши с полногрудой красавицей сообщают львовским любителям эротических утех об открытии очередной выставки популярного жанра под сладкой вывеской «Любовь моя – женщина». На сей раз автором оказался сургутчанин В. Костюков а выставку организовала Дирекция выставок и культурных программ совместно с московским агентством «Репортёр». Профессионально и официально экспозицию развёрнуто в Историческом музее назначив цену за билет два рубля.

Многие львовские ценители, помня шумный заслуженный успех киевской выставки «Бог создал женщину» активно двинулись к центральной львовской площади, предвкушая созерцание фотографических шедевров.

Не скрою, время смутное, тревожное, на душе чаще сумраки, зритель до крайности политизирован, театральные и даже эстрадные залы пустуют, человеку нужна тихая гавань покоя и дискретного созерцания. И народ львовский пошёл… Тихая приятная музыка, красивый фон, интимное освещение, шаги, шаги по музейному паркету.

Хожу, смотрю, всматриваюсь, ищу женщину, ищу открытия откровений. Увы, увы… Жестокое разочарование. Слащаво, рекламно в провинциальном стиле. Сотня работ в цвете, в большом формате бьёт на эффект, бьёт на низкопробную эротику. Как можно было рекламировать Костюкова как автора, работы которого видела Финляндия, Австралия, не говоря уже о Москве, Ленинграде, Минске и Киеве?

Достаточно было одного звонка в Львовский фотоклуб хорошо информированный о всех фотовыставках фотографического направления чтобы уличить устроителей выставки В. Костюкова в ложной информации, если не предполагать худшее – обман общественного мнения.

Львовяне не простаки и на мишуру попадаются редко. Потому и лица зрителей стыдливо прятались друг от друга при осмотре «русалок в сети», театрально-истеричных красоток с пистолетом у виска, грудастых девиц обвешанных фотоаппаратами, беспомощно раздетых натурщиц, срамно прячущихся за Майкла Джексона. Как мог автор обладающий вкусом одеть девушку в одежду с цветами и снимать на таком же «цветастом» фоне. Почему у некоторых моделей по два букета в руках. Автор явно путает два разных понятия – красоту и красивости. Будучи профессиональным портретистом он должен бы знать, что тот, кто не умеет подать образ красиво, делает это богато. В таком «богатом» стиле на персональной выставке создано много работ с явной тенденцией поразить зрителя.

Увы, не спасают ни «мазки» на фоне, ни композиции на фоне скалистых гор Кавказских водопадов. Удручает однообразие трактовки формы, нет нежной пластичности женского тела, тонкости линий, свечения фактуры. Ведь жанр «ню», долго запрещённый и гонимый в фотоискусстве, получил право быть показанным и его теперь показывают. Советский зритель увидел блестящие этюды Гунара Бинде, Виталия Бутырина из Прибалтики, агрессивные акты москвича Н.Шепелева, романтические и классические работы киевлян Романа Барана и Владимира Чирко. Этих и других авторов мы летом видели на стендах музея фотографии и львовский зритель помнит этот феерверк творческой фотоэротики. Я помню и те несколько работ сегодняшнего автора Вячеслава Костюкова, которые произвели хорошее впечатление и не несли в себе печати такого открытого мещанства.

Разумеется, нельзя огульно все работы В. Костюкова отрицать. Есть в экспозиции и зрелые этюды. Это серия хороших «ню», есть и удачные портреты таких моделей как «Марина». Настораживает одно: плоское и поверхосное понимание женственности. Если исключить модель «Марина», которая обладает красотой «от Бога» почти все модели В. Костюкова патологично «не умны». Почему и зачем дежурные улыбки, где интеллект, где поэтичность, где вечная тайна женственности? Неужели мы должны лицезреть и любоватся (не любить же их) одними «интердевочками»?

Естественно напрашивается и более серьёзный вопрос: такие женщины и есть любовь В. Костюкова. Искусствоведы давно заметили, что персональная выставка – это автобиография автора.

Если судить по всей экспозиции то самый высокий бал я отдаю его автопортрету и «влюблённой парочке в дюнах». Есть ещё одна проблема которую я не сумел решить. Во время рекламного ролика по Львовскому телевидению мимоходом было сказано, что В. Костюков является учеником Романа Барана. Львовяне хорошо знают его по выставке в музее фотоискусства и по его творческой биографии на протяжении нескольких десятилетий. Это вдумчивый автор психологического портрета и его «ню» всегда отличались утончённостью и отменной композицией.

Неужели так плохо учит Р. Баран или так плохо понимал учителя ученик?

Обидно и другое. Русские девушки, которые должны нести в сути своей благородство внутреннего свечения, целомудренность и чистоту обнажённого тела как идеальной формы в многих работах превратились в обыкновенных манекенщиц из провинциального ателье мод. Праздника не получилось. А жаль, любовь была так рядом.


Эта пришедшая по почте в редакцию рецензия так и не увидела свет. «Гонитель свободы слова», он же член редколлегии, «зарубал» её и отдал мне.

Кто подлинный автор, мой «осведомитель» не говорил, да я и не спрашивал. Зачем? И так догадался. Ведь завистников в нашей жизни – что грибов после дождя. Однако грибы ведь разные – и съедобные, и ядовитые. А в грибах я разбираюсь…

Между прочим, «гонитель свободы слова» тоже подвержен зависти:

Завидую я тебе, Слава, – признался он. – Завидую тому, что у тебя есть завистники.




«БЕЗ ЖЕНЩИН ЖИТЬ НЕЛЬЗЯ НА СВЕТЕ, НЕТ!»


аНОнСИКИ


Особенно поражали её глаза – будто большущие знаки вопроса, магнетически действующие на меня. Чувствовал, что мой ответ на них при помощи соответствующих формул мужского обольщения сулит мне победные восклицательные знаки.


Всё соблазнительнее бегущая по волнам моих желаний, Ира постоянно убегала в неприступную крепость категорического девичьего «Нет!», подчинённого нафталинной морали времён очаковских и покоренья Крыма.


Антонина открыто поведала: да, истосковалась по мужской ласке, да, в поисках мужчины она…


Женщина настолько стерва, насколько позволяет ей мужчина.


Женщины предпочитают мужчин властных, азартных и рисковых, в меру жёстких и симпатично неотесанных, даже грубоватых.


Женщины задыхаются, вянут без бурления страстей. Им необходима «сладкая боль» от борьбы полярных чувств: злость – ласка, презрение – обожание, обида – прощение. Им только на пользу контрастный душ эмоций.


Но что случится, если произойдёт чудо, и их «непутёвые» мужья вдруг станут «путёвыми»? Уверен, большинству из них жёны вскоре выпишут безвозмездную путёвку к чёртовой матери.


Тело женщины извивалось, билось в судорогах. Щёки, нос, всё лицо увеличивались, раздувались и покрывались шерстью. Глаза горели, из открытого рта, более подобного на волчью пасть, торчали клыки.


И чем разнузданнее мы «трахаемся», тем чаще прибегаем, будто к услугам фигового листочка, к благозвучному определению «заниматься любовью».


♦ …почти все клипы – иллюстрация к есенинским словам «половой истекая истомой».


♦ – Твоей жене можно лишь позавидовать. Да и благодарными любовницами Бог тебя не обидел. Есть в тебе что-то сексуально-бесовское. Оно так и прёт из тебя. Женщины прекрасно это чувствуют.


Любите по-итальянски, по-русски, по-китайски – как угодно. Любите скромно, атакующе, сумасбродно, романтично, прозаично, поэтично – как душа подсказывает, сердце жаждет, тело взывает. Но любите не унижаясь и не унижая.


♦ – Я просто хочу тебя как мужчину. Понимаешь, есть такое понятие: просто хотеть. И больше ничего.


На свидание с Аллочкой я шёл, будто разведчик на важную встречу с курьером – всюду и во всём мерещилась вражеская контрразведка, оснащённая Люсиными глазами.


Мы нежно, будто опасаясь неосторожным движением сронить капельки росы с лепестков благоухающей розы, гладим, ласкаем друг друга. И нежность плавно перетекает в желание нового полёта…


Перечислив достоинства подруги как человека, женщины и гражданина Советского Союза, она наконец объяснила суть проблемы: муж у подруги – того, не очень.

Не фонтан?

Да какой там «фонтан»?! Жалкий фонтанчик. И то по праздникам. Уважь, Славик, несчастную женщину. Поверь, не пожалеешь, когда её пожалеешь.


Просыпаюсь с гудящей головой. Рядом – Ира. Голая. Да и я в одеянии Адама, к тому же без антисексуального листочка на срамном месте.


Ах, мужчины, мужчины, как мы подчас глубоко ошибаемся, считая, что «снимаем подруг», не подозревая, что «снимают» и нас.


Каким бы ветреным не был мужик, но домашняя тишь и блажь для него – что причал для моряка.


Ни мне, ни ей не хватило супружеской мудрости, а посему вместо «Что делать?», мы зациклились на «Кто виноват?»


По тому, как она посмотрела на меня, и как её нежно-упругое тело прильнуло ко мне, я был уже уверен на все сто: «Клюнуло!»


Ныне посмотришь на полки – сплошной конкурс красоты. Но стоит лишь раздеть приглянувшуюся «красавицу» да употребить её – гастрономическая импотенция гарантирована.


Ничто так не напоминает мужчине о его предназначении быть покровителем и защитником слабой половины человечества, как голова спящей женщины на его плече или груди.


Мысль о женитьбе явно заскромничала и, не получив должной сердечной подпитки, зависла в воздухе вопросительным знаком.


О чём лучшем ещё может мечтать мужчина, когда его, победителя, встречает с цветами и поцелуем любимая девушка! А уж тем более, когда вслед за цветами и поцелуем звучит из её уст:

Я готова исполнить твоё желание…


Кто сказал,

что дружбы женской не бывает?

Мой друг Орест приглянулся подруге моей подруги. Неспроста она положила на него глаз. Это был статный красивый мужчина, интеллектуал и интеллигент, добродушный и бесхитростный. Было в его облике нечто аристократическое.

Проведя информационную разведку относительно Ореста, моя подруга начала петь дифирамбы своей подруге Зинаиде: красавица лицом, телом и душою, при деньгах и при всех женских прелестях, достопримечательностях и добродетелях, прекрасная хозяйка и непревзойдённая чистюля, истинная аристократка. Пирожки-пончики печь мастерица, да и сугубо женские пончики и пирожок – кладезь для мужчины. Пусть спрячутся всякие там «комсомолки, студентки-отличницы, красавицы» вместе с теми, кто «коня на скаку остановит, в горящую избу войдёт»

Мои восторги-понты типа «Ух ты!», «Да не может быть!» прибавляли вдохновения свахе.

– Одним словом, не Зина, а полная корзина всех женских прелестей, – подытожил я.

– Тебе всё шутки шутить, а ведь я серьёзно.

– И я серьёзно. Ты меня явно заинтриговала. Сколько времени займёт развод?

Мой неожиданный вопрос кислой маской разочарования застыл на лице свахи:

– Он что, женатый?

– Не он, я женатый.

– При чём здесь ты?

– Хочу в темпе вальса развестись со своей супружницей и в жёны твою подругу заарканить. Ведь я всю жизнь мечтал о такой сказочной Зине-корзине.

Ничего вы, мужики, в женщинах не понимаете, – раздосадовано произнесла она и, как и подобает настоящей женщине, воспользовалась правом последнего слова: – Все вы – слепые глупые охламоны.

Обидевшись, она удалилась. Вот они какие, бабоньки, подумал я. Ишь, как заботятся дружка о дружке. Не то, что мужики. Того и гляди, ради спортивного интереса уведут твою подругу, тем самым прокладывая себя путь в престижную донжуановскую лигу чемпионов.

Я ничуть не сомневался в искреннем стремлении моей подруги осчастливить свою подругу, что было проявлением настоящей женской дружбой. Дружбы, от которой мы, слепые и глупые охламоны-мужики, можем оказаться в большем выигрыше, чем женщины-подруги. Уверяю вас в этом.

Моей Люсеньке чувство женской дружбы и солидарности, естественно, тоже было свойственно. Поэтому ну как не поделиться радостью с лучшей подругой! По своей излишней откровенности и наивной доверчивости она и поведала лучшей подруге Аллочке, какой я классный мужчина. Знай нюансы женской дружбы, Люсенька не допустила бы такой непростительной оплошности.

Но нету худа без добра. Тем более, если «худо» кому-то, а «добро» – тебе. Чем я и воспользовался. Да и грех было бы не согрешить. Упусти такой случай, быть бы мне действительно охламоном. По меркам «настоящего мужика» и правилам донжуановской лиги чемпионов

Аллочку я знал. Невысокого роста, изящная и резвая, обладательница красивой фигуры и симпатичного личика, в меру импульсивная и нарочито сумасбродная, она была объектом любовных воздыханий и надежд «Поросёнка». Так она называла по уши влюблённого в неё паренька. Симпатичный, не лишённый привлекательности и обаяния, он был не по-мужски слащав. Излишне предупредительный, навязчиво обходительный, подчёркнуто культурный и благовоспитанный пай-мальчик, он тем самым уготовил себе роль женского подкаблучника. Женщина не против иметь такого мальчика на побегушках, что льстит её самолюбию. Но для женщины отношение с таким полумужчиной равносильно вынужденной диете-воздержанию.

Подчас мне жалко было смотреть на этого подопытного поросёнка. Да неужто он не замечает, не чувствует, кем он является для Аллочки и как она не без удовольствия издевается над ним? Если бы не высокомерие и не спесь этого единственного сына весьма обеспеченных родителей, примитивно причисляющего себя к «золотой молодёжи», я по-дружески и по долгу мужской солидарности поговорил бы с ним откровенно и кое-что посоветовал бы.

Любите по-итальянски, по-русски, по-китайски – как угодно. Любите скромно, атакующе, сумасбродно, романтично, прозаично, поэтично – как душа подсказывает, сердце жаждет, тело взывает. Но любите не унижаясь и не унижая. И без поросячьего восторга и визга. Иначе аллочки такие уж узелки из «поросят» будут крутить, что в бараний рог согнут. Пусть эти не съедобные для женского уха слова будут для мужчин предостережением и узелком на память.

У меня к тебе маленькая просьба, – как-то обратилась ко мне Аллочка, пристально смотря мне в глаза. – Если откажешь – не обессудь и забудь. Если уважишь – это останется между нами. Я хочу… Это странно, смешно и даже ужасно, но…

Она опустила глаза, как бы взяв маленькую паузу для преодоления последнего сомнения.

Я хочу, чтобы ты полюбил меня, как свою Люсю. Нет, не так, не то говорю. Просто, как мужчина женщину. Я просто хочу тебя как мужчину. Понимаешь, есть такое понятие: просто хотеть. И больше ничего, – скороговоркой проговорила Аллочка и, не дав мне опомниться, добавила: – Завтра в три жду тебя на нашем «пятачке».

Мои мозги от неожиданности ещё не могли приступить к обработке только что полученной конфиденциальной информации. Да и возможны, уместны ли рассуждения, какой прок от них, когда ты, пожирая взглядом игривую попку и стройные ножки стремительно удаляющейся девушки, поглощён усиливающимся зовом плоти.

Мозги включились позже. Не подвох ли это? Не бабий ли это сговор на проверку моей супружеской верности? А вдруг «пятачок» – ловушка? Но осознание риска – что приправа к вожделенному блюду, усиливающая его вкусовые качества. Не свойственно ли это самой мужской природе? Скажем, ведь не случайно мальчишки предпочитают совершать разбойничьи набеги на чужие сады, а не довольствоваться своими. Вкус совсем не тот. Нет ощущения азарта, риска, преодоления препятствия. Если хотите, авантюрности и лихачества. Нужна острая приправа. Она обостряет чувства, усиливает желания, разжигает страсть. Почти о том же – в мини-анекдоте.

В гостиничный номер к грузину входит девочка по вызову, быстренько раздевается и ложится на кровать. «Поднимись! – кричит грузин. – Одевайся и сопротивляйся!»

На свидание с Аллочкой я шёл, будто разведчик в тылу врага на важную встречу с курьером – всюду и во всём мерещилась вражеская контрразведка, оснащённая Люсиными глазами. Да и подвоха Аллочки не исключал. Как ни как, а всё-таки лучшая подруга моей Люсеньки.

Опасение относительно Аллы отпало, лишь мы встретились с ней.

Пошли, – сказала она, приблизившись ко мне. Я покорно последовал за ней. А когда мы преодолевали ступеньки многоэтажного здания, её мельтешащие передо мной ноги и попочка отогнали прочь агентов противника.

Мы поднялись на крышу. У огромной прямоугольной трубы Аллочка приготовила ложе – газеты и покрывало. Всё это время она молчала. Впрочем, к чему слова, когда обо всём говорят возбуждённые тела. Также молча мы слились в объятьях и поцелуях. Страстных, торопливых, ненасытных. Мгновенье – и наше ложе превратилось в стартовую площадку полёта страстью переполненных тел. Полёта неистового, умопомрачительного, ни с чем не сравнимого сладко-пронзительного взрыва плоти. И медленное, блаженное растворение в невесомости умиротворения. Огромная нежность разливается в тебе. Наверное, именно о таком состоянии писал К. Паустовский: огромная нежность, в которой растворяется желание. Но лишь на время. Как маленькая пауза. Мы нежно, будто опасаясь неосторожным движением сронить капельки росы с лепестков благоухающей розы, гладим, ласкаем друг друга. И нежность плавно перетекает в желание нового полёта, в котором мы поочерёдно меняемся ролями ведущего и ведомого, что делает его прекраснее.

Расслабленные, приятно уставшие, умиротворённые, мы лежим на спине, провожая взглядом белокурые облака. Неожиданно Алла рассмеялась:

Теперь я понимаю, где, кто и почему впервые выразил свой восторг словами «Выше крыши». Это были парень и девушка, они на крыше занимались любовью и получили удовольствие «выше крыши».

– Сказал кто: парень или девушка?

Алла перестала смеяться, с лукавинкой посмотрела на меня:

Девушка. Я уверенна в этом, – она прильнула к моей груди: – Чудесный ты мужик, Славик. Теперь меня на неделю хватит.

Только не покой! И вечный бой, покой нам только снится! – взбодрился я, порываясь взобраться на Аллу. Она легко выскользнула из-под меня:

– Достаточно. Я устала.

– Значит, встретимся через неделю?

Никогда, – она начала одеваться. – С тобой очень хорошо. Но пойми меня: я не могу так. Ведь ты – друг моей подруги. Она любит тебя. И я не хочу её огорчить.

Ну что ж, желание женщины – закон. И мужчинам его нужно блюсти. Особенно, если желание женщины совпадает с твоим желанием. Поэтому решение Аллы разойтись со мною кораблями в море амурных страстей меня вполне устраивало. Оставалось лишь поблагодарить за весьма приятное одноразовое удовольствие. И, отдав должное её самопожертвованию во благо подруги, признать: женская дружба – существует. Хоть и специфическая. Даже очень и очень специфическая, в чём убедила меня Алла, когда мы спустились с крыши, оставив там «восторги выше крыши».

Вдруг Алла ни с того ни с сего начала говорить о проблемах своей подруги. Разумеется, лучшей. Перечислив её достоинства как человека, женщины и гражданина Советского Союза, она наконец объяснила суть проблемы: муж подруги того, не очень.

– Не фонтан?

Да какой там «фонтан»?! Жалкий фонтанчик. И то по праздникам. Уважь, Славик, несчастную женщину. Поверь, не пожалеешь, когда её пожалеешь. Договорились?

Ну что ж, кошек мне жалко, собачек жалко, а чем женщина хуже? На то у мужика и «жалко».

– А оно у тебя – дай Бог каждому, – польстила мне Алла и чмокнула в щеку: – Вот и ладненько. Ты её не знаешь, она сама тебя найдёт. Зовут её Вера.

Через несколько дней ко мне подошла элегантно одетая интеллигентная стройная женщина с явной примесью кавказской крови, что придавало строгости её внешнему облику. По крайней мере, она никак не походила на взывающую о помощи сексуально неудовлетворённую женщину. Поэтому малость опешил, услыхав от неё: «Я – Вера, подруга Аллы». Разговор был по-деловому краток и эмоционально бесцветен: завтра в четыре в моей комнате моего родного общежития.

К 16.00 следующего дня я, комната и кровать были в полной боевой готовности. Я помыт, побрит, благоухающий. Комната подметена, помыта и от понимающего Лёни освобождена. Кровать наконец дождалась смены белья. Настенные часы сверены и даже вытерты.

В 16.03 скромный стук в дверь, и входит Вера. Я, сплошная галантность и улыбка, мягко обнимаю её и целую в щёчку. Как и предполагал это сделать – без грубоватой торопливости и излишних долгих реверансов. Но то, что почувствовал, уж никак не предвиделось в моих режиссёрских разработках – от Веры исходил жар. Я не преувеличиваю – она, слегка дрожа, вся пылала. Ничего подобного ни до, ни после я не ощущал. Как и не испытывал вулканизирующего безумства слияния с женщиной, чья сексуальна жажда была подогрета горячей кавказской кровью. Мы никак не могли насытиться друг другом.

В семь вечера вернулся Лёня, хотя договор был о шести. После объяснил, что пришёл в шесть, но, как он выразился, «не посмел прерывать симфонию любви», доносившуюся сквозь дверь.

Я познакомил их, и мы вместе отправились прогуляться. Вера была восхитительно игрива и с детской непосредственностью радовалась прекрасному весеннему вечеру. Нежна и ласкова, она не стеснялась людей, отвечая на мои поцелуи.

Спасибо, Славик. С тобой я по-настоящему почувствовала себя женщиной, – прошептала она, покусывая мочку моего уха. – Спасибо, прости и прощай.

Мы подходили к её дому, и Вера попросила дальше её не провожать – дома её ждал муж. Она кокетливо помахала нам ручкой, грустно, как-то виновато улыбнулась и ушла. Я смотрел ей вслед, и вдруг нахлынувшее чувство непростительной утраты заюлило во мне. Остановить, вернуть? Как? Для чего? А дальше что?..

А тем временем элегантная, стройная и строгая женщина возвращалась к мужу.

Через 25 лет я попытался разыскать Веру. Просто хотел её увидеть. Для чего – не знаю. Просто я очень хотел её увидеть. Есть такое всесильное и неистребимое, душой продиктованное «просто хотеть». А за этой простотой – необычайно сложный, не подвластный логике глубинный мир нашей души.

Но, увы, мои попытки разыскать Веру оказались тщетны.


Золотой и лёгкой бывает не только рука

Как говорится, по причине сложившихся обстоятельств, года два мы с женой работали и жили на пятидесятикилометровом расстоянии друг от друга. Я в Збараже, Люся с дочерью – в Кременце. Хорошо, что хоть область одна – Тернопольская. Диплом Омского медучилища и три курса Красноярского мединститута позволили Люсе работать в инфекционном отделении райбольницы.

Я регулярно ездил в Кременец, но эти неизменные пятьдесят километров давались мне всё труднее и отдаляли друг от друга.

В принципе, это из-за меня и ради меня, вынужденного покинуть Красноярск, она бросила учёбу и, подобно жене декабриста, отправилась вслед за мужем. С той существенной разницей, что не с Запада на Восток, а наоборот. Мой же «декабризм» официально классифицировался как «аморальное поведение», что угрожало растлению высокоморальных устоев граждан славного Красноярска. Во избежание распространения вышеуказанного тлетворного вируса мне было предписано в течение 48 часов покинуть сей город.

Я был признателен жене за прощение моей «аморалки» и отдаю должное её супружескому подвигу – бросить всё и ехать вслед за мужем почти что в никуда. Но это не обязывало меня, как благодарность за её жертвоприношение, что она постоянно подчёркивала, безропотно подчиняться и угождать причудам и капризам своенравного характера «декабристки», которая всё больше уподоблялась принцессе на горошине – ей всё было что-то не так и не по ней. Даже при отсутствии горошины. Это касалось и супружеского ложе.

Наши отношения колебались в пределах «четыре с минусом» – «три с плюсом» с явными предпосылками скатиться до «двойки». В какой-то мере наша пятидесятикилометровая отдалённость друг от друга ещё держала наш супружеский челнок на плаву. Но главное – благодаря дочери.

Очередной приезд в Кременец закончился скандалом. В растрёпанных чувствах я вернулся в свою збаражскую обитель, теснота и неухоженность которой усилили ершистость настроения. Я прилёг и закурил, пытаясь пускать кольца. Не получалось. И вдруг явственно почувствовал, что нахожусь в клетке. Не в данный момент, не в этой комнатушке, а будто постоянно пребывал и пребываю в клетке.

От этого неприятного ощущения я вскочил на ноги. Неудержимое желание куда-то идти, бежать, мчаться заюлило во мне – душа жаждала моря. Да в конце концов, пустились вскачь мои мысли, мои скакуны, много ль человеку надо. Не куковать же мне, гибриду полухолостяка и полуженатика, весь воскресный вечер в нервном неприкаянном одиночестве.

Я по-быстрому переоделся, подмигнул своему двойнику в зеркале и выскочил на улицу. Ноги сами привели меня в «Холодок», переполненный посетителями. Для многих из них визит сюда был своеобразной обязательной разминкой перед танцами в Доме культуры. К ним присоединился и я.

Музыка, шум, толкочея, шутки-прибаутки будто перенесли меня с необитаемого острова не иначе, как на остров сокровищ. А с чем ещё молодой человек с неофициальным статусом полухолостяка и с желанием гульнуть назло всем несуразицам супружеской жизни может сравнить танцевальный зал, в изобилии украшенный представительницами прекрасного пола.

От моей грусти-печали и следа не осталось, когда положил глаз на ту, с которой был знаком заочно – доселе несколько раз видел в городе эту симпатичную и аппетитную женщину, вызывающей охотничий прищур глаз у многих мужчин. Решение перейти к стационарному знакомству было мгновенным. Но это не значило, что я тотчас бросился к ней. Я повёл тонкую игру, задействовав весь свой шарм и опыт соблазнителя.

Я не приглашая её на танец, но всё время держал под прицелом своих глаз. Делал это умышленно открыто, несколько нагловато и даже провокационно. Я хотел, чтобы она обратила на меня внимание, не оставив этого без внимания. Уже при первом обмене взглядами я с примитивным мужским самодовольством отметил: «Клюёт!»

Лишь когда на завершение вечера танцев традиционно прозвучал прощальный вальс, я пригласил её, опередив соперника, весь вечер увивающегося возле «моей дамы». Сыграв на опережение, я был доволен собой, ибо тем самым утёр нос известному своими побасенками о сексуальных подвигах мелкому пижону. По тому, как она посмотрела на меня, и как её нежно-упругое тело прильнуло ко мне, я был уже уверен на все сто: «Клюнуло!»

– Вячеслав, – представился я, сжимая её ладонь.

– Антонина, – ответила она, пожав мою руку.

Ах, мужчины, мужчины, как мы подчас глубоко ошибаемся, считая, что «снимаем подруг», не подозревая, что «снимают» и нас. Снимают изящно, хитро и незаметно. Недаром говорят, что женщина убегает от мужчины до тех пор, пока не поймает его. Более того, пленив мужчину, женщина совершенствует роль обманутой и соблазнённой пленницы-страдалицы.

Врождённый темперамент Антонины, настоянный на длительном воздержании после смерти мужа, подарил мне сказочную ночь. Довольной осталась и Антонина. Это не предположение, а уверенность. И не только потому, что я был молод, силён и в сексе «марафонец», как меня охарактеризовала одна из подруг. Ещё раньше заметил, что сексуально удовлетворённая женщина становится необычайно раскрепощённой и откровенной как в проявлении своих желаний и чувств, так и в рассказах о превратностях своей жизни. Этакая постельная исповедь женщины.

Антонина открыто поведала: да, она истосковалась по мужской ласке, да, в поисках мужчины она, преодолевая нерешительность и невзирая на предосудительное шушуканье за спиной, в третий раз пошла на танцы. И вот лишь сейчас…

Она замолчала, прижала лицо к моей груди:

– А ведь я на тебя давно обратила внимание. Но…

Что «но»? Нашла всё-таки кого-то? –небрежно и неуместно спросил я.

– Нет, не нашла. Сам нашёлся. Друг мужа. Но…

– Опять «но»?

После смерти мужа его друг всячески поддерживал её и материально, и морально. Антонина чувствовала, что, как женщина, она симпатична ему и всё более желанна. Вскоре появилось и взаимное желание, перешедшее в страстные поцелуи и объятья. Но в последний момент ему не хватало решительности, и он вскакивал на ноги. Почему так и что с ним происходило – не объяснял. В спешке собирался и уходил: «Прости. Не могу».

Может, действительно не мог? Знаю таких. Трахнуть не могут, а корчат из себя этакого непорочного чистоплюйчика.

– Да нет, мог. Я ведь не девочка. Чувствовала и видела всё. Мог. Как мужчина. А вот как человек – не мог. Просто по-человечески не мог. Поначалу я ничего не могла понять. Лишь будучи однажды пьяным, объяснил, что он постоянно видел, как на него отовсюду смотрит мой муж и говорит ему: «Не трогай её, ты ведь мой друг».

Антонина тяжело вздохнула и добавила: –Так между нами ничего и не было...

Мне показалось, что она произнесла это с сожалением. И кажется, не ошибся. В её заключительных словах явно проступали уничижительные нотки:

Уж больно порядочным оказался. Что поделаешь – интеллигент.

Эта откровение Антонины мне хорошо запомнилась, ибо со временем довольно часто сталкивался с тем, как женщины своеобразно воспринимают и трактуют интеллигентность и порядочность мужчин. Прежде всего таких, которых жёны ставят в пример своим мужьям. Но парадокс в том, что, заполучив «идеального мужа», женщина относится к нему пренебрежительно и воспринимает его едва ли не мальчиком на побегушках. И тем самым медленно, но уверенно превращается в «принцессу на горошине». Говоря проще – самую что ни есть стерву. Не мной подмечено: женщина настолько стерва, насколько позволяет ей мужчина.

Как не странно, но женщины предпочитают мужчин властных, азартных и рисковых, в меру жёстких и симпатично неотесанных, даже грубоватых. Героиня Ремарка советовала своему юному другу: с женщиной кричи, прыгай, совершай мальчишеские проступки, сходи с ума, лишь только не будь серьёзным и очень правильным.

Подобное «обвинение» женщины не только всячески отрицают, но не желают даже себе сознаться в этом, что вполне закономерно. Хотя бы потому, что всё это происходит на подсознательном уровне. Не говоря уже о нежелании рассекретить свои секреты.

Одна из кинозвёзд откровенно призналась, что уже в первые минуты знакомства с известным актёром Жераром Депардье она воспылала к нему страстью, ибо почувствовала в нём какую-то крестьянскую неотесанность, грубую и необузданную мужскую силу. Что это, причуды избалованной и пресыщённой поклонением многочисленных воздыхателей во фраках с изысканными манерами английских джентльменов? Не думаю.

Общеизвестно, что от сексуальной жизни человека во многом зависит его эмоциональное и психологическое состояние. Соответственно, она влияет на характер и поведение. Известно и то, что у женщин эта зависимость проявляется в значительно большей степени, чем у мужчин. В сексе же максимальное удовлетворение и наслаждение женщин сопряжено, как не странно это звучит, с болью. Сладкой болью.

Чтоб не растекаться мыслью по древу – слово женщине.

«С каждым мощным ударом его безжалостного разъярённого «бивня» жгучая боль пронизывает, разрывает, сладострастно и ненасытно обжигает меня. Я жажду быть распятой, разорванной, раздавленной, испепелённой. Я больше не могу, мне больно, мне очень больно. Мне восхитительно больно. Я кричу. Жадно, требовательно, умоляюще. Я царапаюсь и ору безрассудным криком погибающего: «Ещё! Ещё!». И вот, когда кричать невмоготу, я умопомрачительно взлетаю ввысь и растворяюсь в невесомости. Неужели такое может быть?»

Ответ, естественно, может дать только женщина, изведавшая подобный полёт.

Потребность ощущать «сладкую боль» свойственна женщинам и в эмоционально-психологическом плане. Они задыхаются, вянут без бурления страстей. Им необходима «сладкая боль» от борьбы полярных чувств: злость – ласка, презрение – обожание, обида – прощение. Им только на пользу контрастный душ эмоций. А контрастный душ, как известно, необычайно полезен. Однообразие, отсутствие эмоциональных и чувственных всплесков претит самой природе женщины.

Не следует удивляться тому, что чаще изменяют жёны, у которых «образцово-показательные» мужья. Такого мужа – хоть к ране прикладывай. Сплошные плюсы со знаком восклицания. Несчастные обладательницы непутёвых мужей завидуют счастливицам и удивляются их капризам. Видать, с жиру бесятся, поэтому и крутят носом.

Но что случится, если произойдёт чудо, и их «непутёвые» вдруг станут «путёвыми»? Уверен, большинству из них жёны вскоре выпишут безвозмездную путёвку к чёртовой матери.

Потребность женщины на уровне подсознания испытывать сладкую боль – это центробежная сила многих женских загадок, разгадка которых с большим трудом поддаётся логическим умозаключениям. А может, это и есть изюминка женщины? Так стоит ли её «выковыривать»?

Не одна ли из этих изюминок в словах моей знакомой: «Для меня настоящий мужчина – это крепкий кулак и нежная ладонь»?

Эту универсальную и вполне естественную способность мужчины причинять женщине сладкую боль я никоим образом – простите меня, грешного, – не отождествляю с мужской грубостью и жестокостью. Как в анекдоте:

Пьяный муж громыхает в дверь. Жена тотчас услужливо открывает её и получает удар кулаком.

– За что? – удивляется жена, заливаясь слезами.

– Знал бы, за что – убил бы, – объяснил муж.

У спортсменов есть понятие «Играть на грани фола». Такая игра – весомый компонент успеха. Главное, ощущать эту грань, ибо «в отношениях двоих есть заветная черта, которую не переступить никому и никогда».

Как итоговая иллюстрация к моим непричёсанным рассуждениям относительно «идеальных мужей» и «мужчин на грани фола» – сцена из пьесы В. Розова «Традиционный сбор»:

Председатель профкома Олег Петрович в недоумении: как это Носова может изменять такому заботливому и любящему мужу.

НОСОВА. Любит! Да от такой любви на стенку полезешь. Он и дома-то с первых дней всё сам делает – и стряпает, и пол моет, и стирает даже. Ему, наверное, бабой надо было родиться, баба так умеет любить – до беспамятства, до рабства. Я, знаете, бывало, хочу ну хоть яичницу ему поджарить, так он подскочит, сковородку или нож там из рук выхватит: я сам, кричит, сам! Как Сергунька-то родился, так его купал, пеленал, по ночам к нему вскакивал. А я-то, спрашивается, на что, кто я такая в доме? Я сама хочу за мужчиной ходить, обхаживать, ласкать. Мне ведь женские-то свои начала девать куда-то надо. Ну, а Леданов… тот именно такой. Он уж тете яичницу не поджарит! Он, знаете, дома в кресле, как киноартист, развалится, курит, пальцем не пошевелит. С ним хорошо! Я там хозяйка.

ОЛЕГ ПЕТРОВИЧ. Что будешь делать, когда муж узнает?

НОСОВА. А он и знает. Он все пять лет знает. Я ему тогда всё сказала.

ОЛЕГ ПЕТРОВИЧ. А он?

НОСОВА. Жутко вспомнить. Сначала повеситься хотел. Мне самой его жалко.

ОЛЕГ ПЕТРОВИЧ. Физиономию твою не трогал?

НОСОВА. Нет.

ОЛЕГ ПЕТРОВИЧ. Да, интеллигентный, интеллигентный человек.

Да храни нас, мужиков, Бог от подобной «интеллигентности». И тем поможешь нам избежать нам «почётного» звания «рогоносец».

Лишь выйдя из дома Антонины, я попал на глаза работниц типографии. Мой внешний вид соответствовал прибаутке: «Петухи поют проснувшись, ё…ри идут согнувшись». Информация о моём гусарстве незамедлительно разлетелась по Збаражу. Не исключено, что дошла она и до моей жены. По крайней мере, она об этом ничего не говорила, но отношения явно приблизились к «двойке». А может, всё для себя решив относительно неминуемого разрыва, предпочла промолчать, дабы поберечь нервы и сердце. Я по-прежнему ездил в Кременец, всё шло своим привычным чередом. Чего не скажешь о моей жизни, точнее, приключениях в Збараже.

Наши полуподпольные отношения с Антониной продолжались. Как-то она мне рассказала, что познакомилась с мужчиной. После нескольких встреч он предложил ей выйти за него замуж.

Интересный мужчина. Серьёзный, – подвела итог Антонина. – Пригласил приехать в гости. Не знаю, как мне быть. Ведь у нас с тобой – ни рыба, ни мясо. Так ехать мне или не ехать? – с последней надеждой утопающего спросила она.

А что? Попробуй съездить, – ответил я и, чтобы смягчить напряжённость, добавил, имитируя голос Сталина: – Попытка не пытка. Правильно я говорю, товарищ Берия?

Через три недели Антонина вышла замуж и переехала к мужу. По этому поводу я маленько взгрустнул в «Холодке».

А после начались странные вещи. Стоило мне заняться любовью с незамужними или разведёнными женщинами, как все они вскоре выходили замуж. Я, конечно, заметил эту более чем странную закономерность, но особого значения не придал. Оказывается, «феномен Костюкова» вызвал повышенный интерес у многих. Что поделаешь, в провинциальных городках о тебе знают больше, чем ты знаешь о себе. Так рождаются легенды.

В этом я убедился в мужской компании всё в том же «Холодке». Даже и не подозревал, что некоторые из женщин, желающих выйти замуж и зная о моих «чудесах», сами, что называется, ложились под меня. Правда, подобное слышать было лестно, но как-то обидно. Ведь все мои амурные победы я относил на счёт своей сугубо мужской доблести, способной покорять и побеждать. А тут, оказывается, почти игра в поддавки. Обидно, чёрт побери. Но все равно приятно.

– Да, лёгкая у тебя рука, Костюков, – произнёс рыжий Сергей.

– Рука здесь, Серый, не при чём, – возразил Юра Вакара, хитро улыбаясь.

– А что тогда «при чём»? – удивился кто-то из нашей компании.

Да снимите, мужики, стоп-краны с мозгов! – разошёлся Юра, как балагур и приколист, почувствовав родную стихию. – Вы, как моя соседка, пока врубится – трое суток пройдёт. На днях отремонтировал ей холодильник. Сто грамм наливает, сала-колбаски нарезает и говорит: «Даже не знала, что у тебя золотые руки». И не только руки золотые, говорю ей. Она, соответственно: «А что ещё?». Как это «что», возмущаюсь. Разве ты не видела моих детей?

Компания взорвалась смехом. Ну как тут не выпить за снятие стоп-крана с мозгов, за мужское взаимопонимание. И, уж конечно, за «золотые руки» Юрия и мою «лёгкую руку».


После секса не провожайте женщину взглядом

Ты комсомолец? – подозрительно строго спросил меня Пётр Трофимович Величко, когда я переступил порог его редакторского кабинета. Неприятное чувство разоблачения заюлило во мне. Ведь о том, что я был исключён из орденоносного комсомола за «аморалку», никто не знал. По крайней мере, о моём «членстве» никто никогда не спрашивал. Спросили бы – ответил. Вот как сейчас.

– Нет, – ответил я и почти с вызовом спросил: – А что?

Ну и везунчик же ты, Вячеслав, – будто не слышал меня редактор, продолжая говорить загадками. – Когда вся доблестная советская молодёжь по комсомольским путёвкам едет вкалывать на целину, в Сибирь, на Дальний Восток, едет «за туманом и за запахом тайги», то ты, мой дорогой, поедешь на свадьбу.

То, что всегда серьёзный и суховатый главный редактор кременецкой районки «Знамя победы» мог позволить себе полушуточную манеру разговора, было для меня в диковинку.

Запоминай адрес, – продолжал он. – Село Цеценивка Шумского района. Именно там произойдёт историческое событие: первая на Западной Украине комсомольская свадьба.

Пётр Трофимович подошёл ко мне, обнял за плечи:

Как фотокор ты прекрасно понимаешь, что это такое. Поэтому обойдёмся без назиданий. Дуй на свадьбу, делай своё дело, но самое главное – много не пей. Комсомольская ли, пионерская ли, а свадьба всегда свадьба – гулют до упада.

Я настолько проникся осознанием значимости предстоящего исторического события, что невольно скривился, ведь не было хорошей фотобумаги.

Сознательным оказалось и правление колхоза, щедро выделив для образцово-показательной свадьбы всевозможные продукты. А о том, что для каждой сельской семьи делом чести является ломящейся от изобилий стол, и говорить не нужно. Так что, дорогие гости, ешьте, пейте, животов не жалейте.

Лишь через три дня я вернулся в Кременец. Нет, не загулял. Это обильный снегопад разгулялся – не пройти, не проехать. Благо, что много плёнок взял с собой, что позволило сфотографировать едва ли не всех жителей села. Более тысячу снимков пришлось напечатать. Заработал прилично. Спокойно и без опаски, гарантией чего было деловое взаимопонимание с финотделом.

Но фотографии я напечатал лишь после поездки в Дубно, что в километрах пятидесяти от Ровно. Именно туда по протекции кременецкого фотографа и доброго моего приятеля Василия Ядлося я отправился за итальянской тиснённой фотобумагой.

Я к Сергею Ивановичу от Василия Ивановича из Кременца, – будто пароль, произнёс я соответствующим для подпольной связи голосом, обратившись к приёмщице заказов одного из дубновских фотоателье.

Миловидная женщина вопросительно и с любопытством посмотрела на меня – и я утонул в омуте её бесовски прекрасных глаз. Ни до, ни после я не испытывал подобной магической силы мгновенного женского взгляда.

Через полчаса проблема бумаги была решена, оставалось решить соблазнительную задачу женских глаз со многими неизвестными.

С Анютой, хозяйкой этих колдовских глаз, а ещё стройной фигуры и высокой груди, из ателье мы вышли вместе.

Откуда ты? – вполне уместно спросил я, ибо такую чистую русскую речь в этих краях услышишь редко.

– Из Донецка.

– И какими ветрами тебя занесло сюда?

От этого вопроса Анюта даже приостановилась на какое-то мгновение, бросив на меня колючий недовольный взгляд. Понятно, эта страница её биографии – под грифом «Совершенно секретно». Почему-то вспомнилась фраза, бросившая маленькую тень подозрения на эту абсолютно незнакомую мне женщину: «Женщина хороша своим прошлым, а мужчина – своим будущим».

– Суду всё ясно, – произнёс я, глубоко вздыхая.

– Что именно?

Ясно то, что в степи донецкой, по которой ходит-бродит парень молодой, трагедии, беды и несчастья случаются не только в шахтах, – выдал я «на гора» и в очередной раз убедился, что у меня всегда впереди бежит язык, а за ним – мозги. Сказал и пожалел, замерев под уничижающим взглядом Анюты. Но как быстро менялось выражение её глаз! Не глаза – а спектакль одного актёра. На меня смотрела строгий судья, готовая огласить суровый приговор. Но вот судья перевоплотилась в ироничного воспитателя, поймавшего воспитанника за постыдным занятием, отчего тот был готов сгореть от стыда. На смену воспитательнице из моей памяти месячной давности появилась молоденькая врачиха из военкоматовской медкомиссии. Почти моя ровесница, она глазами Анюты оценивающе смотрит на меня, голого, не только как врач, и своё смущение я прикрываю шутками-прибаутками. Спектакль продолжается, и вот уже ко мне присматривается капризная покупательница, не зная, приобретать или нет забавную вещицу, какой я себя ощущаю под взглядом Анюты.

И откуда ты такой ясновидящий свалился на мою голову, – прозвучал голос Анюты, будто объявившей антракт.

От этих слов я пришёл в восторг: случайное знакомство со мной эта удивительная женщина восприняла как нечто неотвратимое. Соответственно, продолжение следовало. И, будто подтверждение тому, я услыхал:

Если ты такой ясновидящий, то угадай моё желание, – с бархатным придыханием произнесла Анюта, остановившись передо мной и смотря мне прямо в глаза. Это был откровенный взгляд изощрённой, уверенной в себе соблазнительницы. От столь резкого развития событий я настолько опешил, что впервые мой язык уступил мозгам право быть первыми. Они от неожиданности замешкались, не зная, с какой извилины стартовать. Воспользовавшись нерешительностью и растерянностью мозгов, к старту изготовилось желание обнять и поцеловать эту непредсказуемую в своей откровенности женщину. Я невольно потянулся к ней.

– Нет, не угадал. Всего-навсего хочу купить хлеб. А вы, сударь, о чём подумали? – сыграла на опережение Анюта, хитро улыбаясь, довольная удавшимся розыгрышем.

Спектакль продолжался, и я был в восторге, хотя чувствовал себя с этой удивительной женщиной нецелованным мальчиком. Но в этом была своя изюминка. Как и в чувстве того, будто мы знакомы очень давно.

Дома хлеба нет. Ты какой любишь: белый, чёрный? – очень буднично спросила она, и в её вопросе прозвучал положительный ответ на доселе мучившее меня сомнение: пригласит или не пригласит Анюта к себе домой. И ко мне вернулась уверенность опытного ловеласа.

Всё происходило как-то легко и естественно, без приторных мансов-реверансов, коими пресыщены первые шаги мужчины и женщины навстречу друг другу.

Отоварившись, мы шли к ней домой без жеманных полунамёков типа «не испить ли нам кофею». А прямо, открыто и откровенно: «Ты какой хлеб любишь?». И этим сказано всё. А посему меня устраивали даже самые сухаристые сухари.

Вот мы и дома, – подобно «Добро пожаловать!» произнесла Анюта, открывая дверь однокомнатной ухоженной квартиры, дышащей тем блаженным уютом, создать который может только женщина. Медленное «тик-так» больших старинных часов усиливало вкус уюта и невольно переносило меня в далёкое беззаботное детство. Почти такие же часы были у нас в Дымере.

Анюта хозяйничала на кухне, а я погружался под колыбельную перестука часов в блаженство умиротворённости и сладостного предвкушения близости с женщиной.

Я откинулся на высокую спинку кресла и увидел большущий чёрный чемодан, смотрящий на меня со шкафа блестящими металлическими уголками. Не знаю почему, но вид этого громоздкого чудища был мне неприятен. Было такое ощущение, будто грубое наглое существо бесцеремонно ворвалось в эту защищённую от всех будничных шероховатостей уютную обитель, напоминая мне о них. А шероховатостей было предостаточно. И всё большая отчуждённость с женой, и нерешённый квартирный вопрос, и призыв в армию, что окончательно перепутало все карты.

В комнату вошла Анюта, и я поразился её метаморфозам. Она была в том же делового покроя платье, с той же причёской, с тем же лёгким макияжем, но всё-таки другая. Что-то очаровательное, мистически привораживающее исходило от неё.

– За что выпьем? – подняла она рюмку.

Выпьем за яростных, за непокорных, за презревших грошевой уют.

В флибустьерском дальнем синем море бригантина поднимает паруса, – закончила тост-цитату Анюта и тем укротила мою поэтическую прыть. Глядя мне в глаза, произнесла проникновенно: – Давай, ясновидящий ты мой, выпьем за ветер удач.

Многие годы отделяют меня от той умопомрачительной близости с восхитительно неистовой Анютой. Это была настоящая кудесница секса. Необычайно темпераментная и неудержимая в порыве страсти, непредсказуемо требовательная и удивительно разнообразна в позах. И всё это очень утончённо, изящно, прекрасно. Этакой сексуальный аристократизм, о чём и сказал ей тогда.

Она улыбнулась в ответ, по-матерински поцеловав меня.

Умиротворённый, приятно уставший, я лежал с закрытыми глазами, вслушиваясь в неторопливый монолог часов и пребывая под впечатлением «аристократизма» Анюты. Что это? Изощрённость жрицы любви или импровизация сексуально одарённой женщины?

Будто угадав мои мысли, Анюта тихонько засмеялась:

Господи, и сама не знаю, что со мной произошло. Лишь каких-то пять часов мы знакомы, и вот, пожалуйста, уже любовники.

– Это и есть ветер удачи. За него мы и выпили.

И снова ты про ветер, – нотки упрёка прозвучали в её голосе. И добавила, тяжело вздохнув: – А впрочем, ты прав, ясновидящий. Помнишь, ещё Блок писал, что на всём белом свете ветер, ветер. Да такой сильный, что на ногах не стоит человек. А что уж говорить о таком слабом существе, как женщина. Поэтому и получается, что женщины в этом мире – «унесённые ветром». Вот и ответ на твой вопрос, каким ветром меня сюда занесло. Ты парень ушлый, поймёшь. Как поймёшь меня и не обессудишь, что я вот так, в темпе вальса с тобой в постель. Притом, почти дамского вальса. А танцор ты, признаюсь, отменный. Твоей жене можно лишь позавидовать. Да и благодарными любовницами Бог тебя не обидел. Есть в тебе что-то сексуально-бесовское. Оно так и прёт из тебя. Женщины прекрасно это чувствуют. А ничто так не льстит женскому самолюбию, как осознание того, что она вызывает желание мужчины. Вот и получается дамский вальс.

Этот мини-монолог Анюты я хорошо помню не так благодаря чудным воспоминаниям и хорошей памяти, а потому, что он был почти пророческим. Действительно, любовниц было предостаточно. И об этом говорю без кобелиного бахвальства. Каждую из них вспоминаю с любовью, уважением и благодарностью. Я никогда я не проявлял излишней активности, а уж тем более нахрапистости и наглости. Наверное, действительно во мне, как говорила Анюта, было нечто сексуально-бесовское. Легко и непринуждённо я приглашал на «вальс», и женщины так же легко и непринуждённо отвечали согласием. Были и «дамские вальсы». Одна из женщин призналась, что когда лишь увидела меня, будто властный внутренний голос ей нашептал: «Ты непременно отдашься этому мужчине». Удивилась, не поверила, даже смешно стало, но именно так и случилось.

Да и насчёт моих достоинств «танцора» Анюта, судя по всему, не ошиблась. Сам чувствовал сей «талант», да и от женщин сыпались восторги. Часто уверяли, что «подобное испытали впервые». Однако их признание за чистую монету не принимал.

Но однажды услыхал действительно высшую оценку от женщины, покидающей мою обитель после бурной ночи. Нет, это не были слова благодарности и признания моей сексуальной доблести. Это была маленькая просьба: «Пожалуйста, не смотри мне вслед. Я не хочу, чтобы ты сейчас увидел мою походку».

Согласитесь, что после таких слов мужчина и не вздумает смотреть вслед тяжело передвигающей ноги женщине – он поспешит прильнуть к зеркалу, дабы узреть там доблестного рыцаря сексуального пошиба. Но сиё рыцарство меня не прельщало – всего-навсего я просто очень любил женщин.



Валентина + Валентина = ноль

Зима и весна 1982 года оказались для меня напряжёнными и щедрыми на события и приключения. Они всегда вторгаются в нашу жизнь, пока мы строим планы. А они у меня были огромные – новые творческие замыслы пленяли меня. Более того, я видел реальные возможности их воплощения. В то же время необходимо было решить ряд бытовых проблем. В частности, развестись со второй женой.

Каким бы ветреным не был мужик, но домашняя тишь и блажь для него – что причал для моряка. Так вот, я начал замечать за собой, что не очень тороплюсь домой, а со временем – находить малейшую причину, чтобы оттянуть время возвращения. Дома же, в ожидании следующего дня, пытался укрыться плащом-невидимкой. Соответственно, этого не могла не заметить жена. Начались разборки. Но ни мне, ни ей не хватило супружеской мудрости, а посему вместо «Что делать?», мы зациклились на «Кто виноват?». Виноваты оба, невзирая на различную долю вины. А взаимные обвинения неуместны и не делают чести обоим.

Как подтверждение – французский фильм «Супружеская жизнь» с прекрасным актёрским дуэтом Мари-Жозе Нат и Жака Шарье. Автор сценария и режиссёр Андре Кайат в прошлом, как юрист, занимался бракоразводными процессами, что и определило сюжетную интригу фильма. Первая серия – объяснение причин развода мужчиной. «Ну и стерва же Она!», – скоропалительно выносит вердикт зритель, взяв за основу объяснения мужчины. Вторая серия – те же события, но с подачи жены. «Ох, и негодяй же Он!», – убеждается зритель.

Поэтому обвинительная речь в адрес бывшего или бывшей – примитивна, наивна и смешна. А наиболее ретивые и назойливые обвинители уподобляются экскурсоводам склада прогнивших овощей.

Расторжение брака я воспринял по-философски спокойно – «Была без радости любовь, разлука будет без печали». И с оптимизмом новоиспечённого жениха предвкушал прелести обновлённой жизни с новой подругой жизни Валентиной. С ней мы намеревались всё начать едва ли не с чистого листа. А перемена местожительства – наиболее приемлемое условие для реализации замысла. Какой именно город избрать на одной шестой части мира – мы с Валюшей ещё не определили. Наверное, сказывалось влияние времени: «Мой адрес не дом и не улица, мой адрес – Советский Союз».

К настрою на новую жизнь в новом городе подмешалось чемоданное настроение, которое усиливало чувство дискомфорта в доселе привычных и обычных условиях.

Но определяющим событием стала серьёзная болезнь матери и необходимость высококвалифицированной операции. Известие об этом я воспринял как сигнал к безотлагательному решению проблем: как выйти на Москву, ибо только там делают эти операции, и где раздобыть большую сумму денег? Как и где искать кончик ниточки, ухватившись за который, можно было приступить к распутыванию клубка?

Подмога пришла неожиданно. Как своеобразный подарок в ознаменование женского праздника 8 Марта от Валентины, работавшей в нашей сфере горбыта парикмахером. Да и сама Валя оказалась неожиданным и прекрасным подарком судьбы. Ещё раньше я обратил внимание на эту «при всех делах» женщину, назвав её на украинский манер «Кицуней», то есть аналогично русским «киса», «кисонька». В ней и впрямь было что-то от грациозной игривой кошки аристократических кровей.

Запиши меня в ресторан, – в канун праздника неожиданно обратилась ко мне Валя-Кицуня. – Ты ведь всё равно будешь один, без своей подруги. Уверяю, тебе не будет стыдно за меня.

«Записать в ресторан» – означало внести в списки «избранных» работников горбыткомбината, удостоенных чести отметить женский праздник в ресторане. Мне же, да простят мою нескромность, выпала честь составить эти списки. Так что просьбу Кицуни выполнил без проблем и даже с удовольствием. Ведь моей подруги на 8 марта действительно не будет в Тернополе. А то, что об этом знала Кицуня, равно, как и о наличии подруги, меня явно заинтриговало и по-мужски воодушевило. А как иначе может реагировать мужчина на интерес к нему привлекательной женщины?! Знал, что к ней, разведённой женщине, подбивали клинья шустрые на женское лакомство сексуальные халявщики, но вынуждены были повернуть оглобли обратно.

На пиршестве в ресторане я чувствовал себя отшельником – мысли о мамочке не покидали меня. Как и чувство собственной беспомощности. Проблема усугублялась тем, что операцию хоть и в Москве делают, но лишь специалисты из Кремлёвской больницы. Как ни крути-верти мозгами, а ситуация тупиковая. С кислой улыбкой припомнил выражение «В жизни нет тупиков, есть тупые головы».

В ресторане я всё-таки был со своей подругой. Из-за болезни кого-то из её домашних запланированная поездка сорвалась. Как ни странно, но её присутствие тяготило меня и усугубляло скверное настроение. Не оттого ли, что я невольно держал в поле зрения искрящуюся весельем и соблазнительной красотой Кицуню. Да, знает себе цену женщина, думал я. Неспроста уверяла, что стыдиться за неё не придётся. Напротив, любой мужчина не прочь был бы явиться с такой дамой в «высший свет». Не говоря уже об иных мужских желаниях-хотениях.

Обязанности домашней медсестры заставили мою подругу оставить меня:

– Не обижайся, но время укол делать…

Постараюсь, – подчёркнуто обиженно ответил я, тяжело вздохнул и почувствовал облегчение. Как джентльмену, мне следовало, конечно, вместе со своей дамой покинуть сей праздник. Но я сослался на то, что, являясь соорганизатором данного мероприятия, должен оставаться здесь до победного конца. И по-джентльменски отправил её домой на такси.

Когда вернулся в ресторан, ко мне подошла Кицуня и с милой непосредственностью пожелала быть приглашённой на танец. Танцевала она превосходно, о чём мог судить – да простят мою нескромность – как специалист, ведь в школьные годы я посещал кружок бальных танцев.

Что с тобой, Славик? – спросила она, всматриваясь в мои глаза. В её сочувственном взгляде будто загорелся зелёный свет для моих невесёлых дум. Выслушав меня, она, прикасаясь губами моего уха, интригующе прошептала:

– Поверь, что завтра московский вопрос будет решён.

Тотчас мелькнула мысль: не от алкогольного ли вдохновения и всеобщего веселья Кицуня почувствовала себя всемогущей светской львицей? Но лишь мелькнула. Не то интуиция, не то Бог-весть какое чувство подсказали, что не с шаловливой кошечкой имею дело. И не ошибся. Оказывается, эта кошечка-львица имеет непосредственный выход на профессора Кремлёвской больницы, с которым познакомилась в Крыму. На прощанье он оставил ей свой телефон, заверив, что всегда будет рад не только услышать её голос, но и оказать всяческую поддержку и помощь.

Чем я удостоился такой милости и что с меня причитается?

– А что может причитаться с хорошего человека? – по-одесски ответила Кицуля, жарко дыша мне в ухо. И от её близости отдалялись проблемы и заботы.

Дабы избежать пересудов, мы с ней уходили из ресторана по-партизански – вначале она, а через пару минут я следом за ней. Проходя мимо моего дома, я сказал, что живу здесь.

– Знаю, – ответила Кицуля, всё более удивляя меня своей осведомлённостью обо мне. – Может, хозяин пригласит на чашечку кофе?

Согласитесь, что такие скромные желания женщины, подобно быстродействующему крепкому кофе, моментально взбадривают и воодушевляют любого мужчину. Я же – не исключение.

Последние часы женского праздника были подобны великолепному десерту. Между нами как-то сразу возникли откровенные доверительные отношения, будто мы знали друг друга давно. Мы очень мило беседовали, танцевали. Взаимные ласки были нежными и неспешными. Как прекрасная интригующая увертюра, окончания которой я не торопил. Странно, но подобное со мной было впервые. Да, я хотел её как женщину, но что-то удерживало меня от форсирования событий, уверяя, что всё ещё впереди. Как своеобразная гарантия – желание Кицуни «тихонько встречаться». Но я всё-таки предложил ей остаться.

– В другой раз, – пообещала Кицуня. – Делу время, потехе час. Завтра я позвоню в Москву, а в четыре буду у тебя.

Утро следующего дня начиналось с тяжёлой головы – сказывалось вчерашнее пиршество. Но совсем другое волновало меня: насколько реально обещание Кицуни решить московский вопрос? Время тянулось необычайно медленно. И будто тяжёлый маятник: сможет – не сможет? Ждать – всегда неприятно и тягостно. Но особенно, когда ты обречён на бездействие. Хоть тресни. Хоть головой о стенку. Хоть кричи благим матом. Но от тебя ничего не зависит. Будто ожидающему милостыни нищему, тебе остаётся лишь ждать под изнуряющим прессом сомнений и надежд. Ужасное состояние.

Кицуля пришла ровно в четыре. По выражению её лица я понял, что явилась с хорошей вестью. Что и подтвердила «документально», протянув мне листик бумаги:

– Здесь домашний телефон, имя, отчество. Звони после шести.

Я почувствовал необычайное облегчение, сравнимое с состоянием узника, с которого сбросили цепи, – закончилось изнурительное ожидание. Но внешне свой восторг я выразил по-мужски сдержано и суховато – благодарным поцелуем в щёчку и фирменной фразой Остапа Бендера: «Лёд тронулся, господа присяжные заседатели».

Мы отправились ко мне домой. Перечислив, что у меня есть для пиршества, предложил ещё кое-что купить. Кицуля попросила лишь сок «Манго». О! Это был чудеснейший сок! Не чета нынешним жалким «мангосикам» и его собратьям, скрывающим свою жалкую фальшивую сущность в расфуфыренном одеянии-упаковке. И не только соки. Ныне посмотришь на полки – сплошной конкурс красоты. Но стоит лишь раздеть приглянувшуюся «красавицу» да удовлетвориться ею – гастрономическая импотенция гарантирована.

На связь с Москвой вышла Кицуля и, передав мне трубку, отправилась хозяйничать на кухню. Я вкратце объяснил суть проблемы и заверил, что всё, что потребуется от меня, я выполню. Профессор сказал, что всё тщательно продумает и позвонит мне.

Кицуля искренне радовалась. Она прижалась ко мне и поцеловала.

Всё будет хорошо. Всё будет очень хорошо, Вячеслав. За что и выпьем. Делу – время, потехе – час, – так же, как в ресторане во время танца, она жарко дышала мне в ухо. Жар проникал в меня, возгораясь неудержимой всепоглощающей страстью. В её власти пребывала и Кицуля.

«Может, и не стоит никуда уезжать. Что изменится? Зачем и что искать где-то там, в многообещающем туманном далеко? – думал я, чувствуя на груди тёплое дыхание Кицуни и сладкую негу умиротворённости. – Не от себя ли убегаю?»

Через три дня я улетал в Сургут. К этому времени вернулась моя подруга. Она вместе с сестрой и провожали меня. Уже сидя в самолёте, я увидел, как среди провожающих появилась Кицуля-Валя. Подпрыгивает, машет мне букетом цветов. И первая мысль была: всё, теряю двух близких и любимых женщин.

И я действительно потерял. Надо полагать потому, что у них были одинаковые имена…


Влюбиться в женщину, подобной Венере

В жизни – как в карточной игре. Если не идёт карта – так не идёт, а уж если пошла, то даже мизерные карты – козырные. Тогда и грешно, и позорно проиграть. Случись такое – быть тебе не просто дураком, а дураком в квадрате.

Конец восьмидесятых в Сургуте складывался для меня довольно удачно – карта шла отменная. К этому времени успешно функционировало моё детище – фотосалон «Радуга», чьё сияние проникло аж до берегов Невы, не позабыв и о столице нашей Родины – Москве. Там «генштабом» был разработан и утверждён стратегический план покорения Сибири и Дальнего Востока моими работами. Велись переговоры об их показе в США, Франции, ФРГ. «Радугой» были поражены и восхищались даже пресыщённые фотосервисом жители крупных городов. Более того, продукция фотосалона из «глухого провинциального» Сургута воспринималась ими как образцовая. «Хотелось бы, чтобы такие фотографии делали не только в Сургуте, но и в Ленинграде». Этот отзыв супругов Голензовских, как и аналогичные отзывы жителей мегаполисов, в комментариях не нуждаются.

Работы на выставку и обычная продукция салона – это разные вещи, почти что фрак для соответствующих мероприятий и рабочая одежда, могут возразить скептики. А их было немало. Скажем, «нострадамусы» местного разлива предсказывали, снисходительно взирая на моё усердие во время переоборудования салона, что мой «комсомольский энтузиазм» напрасен, ибо и впредь клиенты здесь будут редкими гостями. Им, мол, подавай Тюмень, а то бери ещё выше. Предсказатели ошиблись. Клиентов было предостаточно, лишь успевай обслуживать. А секрет довольно прост: качество клиенту – выставочное! Это стало моим и принципом, и девизом. Это требовал и от своих сотрудников.

Одним словом, в тот период карта шла отменная. А при таком «раскладе карт» ты чувствуешь всё больший азарт, вкус и удовлетворение. Даже во время визита сотрудников ОБХСС*. О! Контролирующие и проверяющие товарищи – это особые представители рода человеческого, ибо у них, в отличие от простых смертных, желаемое становится действительным. Возжелают найти погрешности – непременно найдут. Они даже способны обнаружить в тёмной комнате чёрного кота, которого там нет. По крайней мере, могут в том убедить, предоставив соответствующие документы.

В один из дней по нашему горбыткомбинату, подобно паническому «SOS!», прогромыхала весть: «К нам с проверкой ОБХСС!». (Кошмарная тень гоголевского ревизора до сих пор приводит нас в ужас). Даже у отъявленного флегмата-пофиговиста при таком набате нервы – тотчас по стойке «Смирно!», а мозг начинает энергично тормошить память, вынуждая в ожидании наказания припомнить все преступления, включая даже несвоевременные профсоюзные взносы и пропущенную без уважительных причин политинформацию.

Трое проверяющих товарищей пожаловали и в фотосалон. Ну что ж, добро пожаловать, гости дорогие! А гости дорогие, забыв о своих прямых обязанностях, начали рассматривать развешенные по стенам фотографии. Рассматривали долго и внимательно. По их лицам было видно – работы им нравятся. Один из них выразил эстетическое удивление: «Никогда не подумал бы, что у вас, в Сургуте, возможно такое великолепие». Другой высказал мужское удивление: «Неужто все эти женщины – из Сургута?». Третий пожелал дальнейших творческих успехов. С тем и ушли, поделившись со мной приятным удивлением. Правда, иного содержания.

Через пару дней я познакомился с Геннадием Смолкиным, фотографом из Крыма. Пребывая в Сургуте, он из профессионального любопытства заглянул в салон «собрата по перу». Он тоже был поражён, что в провинциальном городе может быть фотосалон высокого профессионального уровня. На следующий день Геннадий пришёл с конкретным предложением – переехать в Симферополь. «Попытка – не пытка», – ответил я. Вскоре он, согласовав со своим начальством вопрос о моём перебазировании, позвонил мне. И я с оптимизмом наострил лыжи на солнечный Крым.

Как денди лондонский одет – фирменный джинсовый костюм! – я изготовился к старту. Но он задерживался. На два часа. Об этом объявила диктор по аэропорту. Меня всегда поражала эта своеобразная немецкая пунктуальность советских авиаслужб – если вылет самолёта задерживается, то почти всегда именно на два часа. А по истечению их – опять двадцать пять: вылет откладывается на два часа.

В зале ожидания я обратил внимание на женщину не более тридцати лет, одиноко стоящую у окна. Её одеяние а ля комбинезон не могло скрыть точеную стройную фигуру. А усилие над собой было бессильным удержать слёзы, которые периодически наполняли её глаза. Мне всё более казалось, что она хотела лишь одного – уединиться, спрятаться, наконец, зарыться в свой комбинезон, спасаясь тем самым как от любопытствующих глаз, так и от назойливого стремления мужчин предстать в роли утешителей, которых она резко отшивала. Это женщина с твёрдым решительным характером, подумал я. Она ещё пребывает в плену чего-то неприятного и, возможно, даже трагическое, что обрушилось на неё. Но она, я склонен был думать, не раскисла, не поддалась растерянности, а в ответ на тяжёлый удар ответила решительным поступком. Вопреки своему сердцу, которое, кем-то или чем-то осквернённое или преданное, не хотело и не могло распрощаться с тем, что наполняло его и чем оно жило.

На какое-то время я закрыл глаза и, погрузившись в полудрёму, дорисовывал портрет загадочной женщины в комбинизоне-саркофаге. Когда открыл – её и след простыл. Странно, но чувство потери заюлило во мне, чему сам удивился.

Но ещё больше удивился, когда знакомый комбинезон оказался не только в салоне моего самолёта, но именно на моём законном месте возле иллюминатора. Впрочем, чему удивляться? Уж если идёт карта, то идёт. Во всём и везде. Даже в летящем в Москву самолёте. И тогда непроизвольно входишь в довольно таки приятную роль эдакого фартового баловня судьбы, позволяющего себе вальяжность. Не потому ли во мне интуитивно сработал испытанный донжуановский ход конём – не обращать внимания на приглянувшуюся женщину. Ничто так не вызывает интерес женщины к мужчине, как подчёркнутое отсутствие интереса мужчины к ней.

Гражданка, извольте освободить моё место, – тоном, не приемлющим возражения, обратился я к ней. В ответ она метнула молнии подобный взгляд. Попади такой в летящий самолёт – катастрофы не избежать. Но я не самолёт, а посему её взгляд был подтверждением того, что я избрал нужную тактику, соответствующую избранной роли в спектакле одного актёра. Увлечённый им, я и предположить не мог, что после нескольких часов нашего знакомства эта роль будет воспринята мною как неуместная и глупая.

А пока что спектакль продолжался, и женщина в комбинезоне заняла своё законное место, приложив максимум усилий, чтобы всего лишь передвинуться в кресле.

Кофе, коньяк? – предложил я, когда самолёт набрал высоту. Её взгляд-ответ был красноречив, и я, отвернувшись к иллюминатору, откинулся в кресле. Через некоторое время меня одолел сон – мой постоянный спутник во время полётов. Проснулся, когда самолёт пошёл на посадку.

Вы уже дома? – обратился к соседке по креслу.

– Нет. У Китайской стены.

Ничего страшного. Мы любую стену проломаем.

– И вам не жалко лба?

– Для вас, сударыня, ничего не жалко.

Ведя столь изысканно-язвительную словесную перепалку и успев одновременно назвать свои имена – Вячеслав и Надежда, – мы вошли в здание аэропорта. У Надежды возникли проблемы. Из-за задержки вылета из Сургута она опоздала на свой рейс, а переоформить билет на другой оказалось весьма затруднительным – нет мест. На какой рейс и когда будут – неизвестно. Надежда имела вид растерянной беспомощной девочки и никак не была похожа на застрополённую в себя и свой комбинезон огнеопасную женщину, какой я увидел её в Сургуте.

Не рождённый ждать летать не может, – сделал попытку успокоить Надежду.

– Да не этом дело.

– А в чём?

Это мои проблемы, – резко ответила она, готовая вновь нырнуть в свой комбинезон. Я сыграл на опережение:

Смею напомнить, сударыня, что друг познаётся в беде. Давайте свой билет, попытаюсь получить статус вашего друга. А чтоб развеять ваши опасения и подозрения, не проходимец ли я, оставляю вам свой дипломат.

Было заметно, что она не против моей услуги, но что-то удерживало женщину.

– Понимаете, у меня нет денег, – смущённо призналась она.

В ответ я лишь улыбнулся. Взяв билет, направился в комнату для депутатов. В своё время вездесущий Игорь Курдачёв ввёл меня в закрытое элитное общество сотрудников этой комнаты, где я прослыл не только своим человеком, но и истинным джентльменом советской школы решения проблем, что подтверждал постоянными презентами.

Через минут пятнадцать я протянул билет ошарашенной Надежде.

Ой! – воскликнула она. – И место то самое! Это какая-то мистика. И в этом что-то есть. Я чувствую это.

Была полночь. Самолёт Надежды – в полдень. Времени – куча. И я предложил совершить поездку в сказочное место. Недалеко. Двести километров от Москвы.

А как мы туда доберёмся? – спросила Надежда, даже не поинтересовавшись, куда именно. Она мне уже не только доверяла, но и доверялась. Не знаю, как у других мужиков, но во мне в таких случаях дополнительно к вполне понятному и естественному интересу к женщине появляется чувство покровительства и ответственности.

Как доберёмся? – переспросил я. – На ковре-самолёте. Но прежде нужно позаботиться о скатерти-самобранке.

Отоварившись в буфете вкуснятиной, мы отправились на стоянку такси. Их было довольно много, и каждый таксист предлагал свои услуги.

Выбирайте, сударыня, – сделал я барский жест. А после выбора Надежды и сам невольно начал верить в нечто мистическое, наполняющее наше знакомство. Номер такси был 72 63, что в той же последовательности соответствовало дню, месяцу и году рождения моей дочери Ирины.

Ковёр-самолёт №72 63 уносил нас в сказочное царство – на родину Сергея Есенина, в Константиново. При первой же возможности я постоянно посещал эти и впрямь сказочные для меня места. И каждый раз поездка производила на меня глубокое впечатление, оказывая почти чудотворное влияние. Я как бы внутренне очищался, заряжаясь жизненной энергией и творческим вдохновением.

Надежда вздремнула, обхватив мою руку и прислонив голову к моему плечу, отчего во мне усиливалось чувство покровительства. По-моему, ничто так не напоминает мужчине о его предназначении быть покровителем и защитником слабой половины человечества, как голова спящей женщины на его плече или груди.

Разбудил её при въезде в Константиново. Нужно было предъявить паспорта милиционерам, проверяющих ночных паломников. Через минут двадцать мы были у памятника Есенину, откуда одновременно с началом рассвета началась импровизированная экскурсия. Её проводил опытнейший экскурсовод, знающий о Есенине и его жизни больше, смею утверждать, чем сам поэт знал о себе. И осмелюсь нескромно признаться – этим экскурсоводом был я. Чем увереннее становилась поступь рассвета, тем вдохновеннее я рассказывал о Есенине, об Альседоре Дункан, о его жёнах и женщинах, о тех, чьи судьбы соприкасались с жизнью этого истинно русского поэта, о его могиле, которую я проведал более семидесяти раз. И с упоением читал его стихи. Надежда поразила меня неподдельным и всёвозрастающим интересом к услышанному и увиденному. Особенно впечатляло её лицо – сочетание детского непосредственного восторга и блаженной умиротворённости одухотворённой зрелой женщины.

У крестьянской избы к нам подошла женщина-бомж и попросила закурить. Если женщина просит – как не уважить. Предложил ей выпить. Возражений не последовало, и я налил полстакана коньяку, который она тотчас оприходовала. Попросила ещё «плеснуть парочку капель в догоночку, чтобы ублажить печёночку». Догналась, закусила, поблагодарила за угощение, за пачку сигарет и, пожелав нам, «добрым и благородным людям, которые ещё не перевелись на грешной земле», всех земных благ и кучу детей, удалилась, протяжно затянув «Не жалею, не зову, не плачу» и интерпретируя под себя: «Я не буду больше молодой».

Надежда тихонько, как-то мелодично засмеялась и одарила меня тёплой голубизной глаз. И будто хлынул мощный энергетический поток. Благословившее начало нового дня солнце, крестьянская изба, свежий прохладный воздух, деревья, травы, синь неба, глаза Надежды, незнакомая женщина-чудинка и её «непутёвый Тимоха», для которого она попросила «хоть горбушку хлебушка», распахнутость небесного свода, наполненного пением птиц, – всё вдруг захороводило вокруг меня и во мне. От всплеска эмоций и энергии я подхватил Надежду на руки и неистово закружился с ней.

Мы нашли укромный уголок. Скатертью-самобранкой послужила моя куртка. После трапезы – ковриком. Надежда лежала на спине, широко открытыми глазами впитывая утреннюю синь неба.

Господи! И не верится, что есть в этом безумном мире вот такой, без зла, подлости и грязи мир, – со вздохом произнесла она, закрыв глаза. – Ты не представляешь, как мне сейчас хорошо.

Её лицо лучезарилось. Я невольно залюбовался ею. На какое-то мгновенье во мне взыграло желание овладеть этой женщиной, но тотчас оно угомонилось. Не оттого ли, что близость с ней сейчас, а главное, именно здесь, в этом благословенном месте, представилась мне чем-то кощунственным.

Ты очень красивая, – вполне искренне сказал я. – В тебе есть что-то от мифических богинь…

Да неужто? – игриво спросила она, рассмеялась и, имитируя мужской голос, выдала заезженную грубоватую подколку: – Девушка-девушка, а у вас есть нечто от Венеры. Вы такая венерическая-венерическая.

Резко оборвав смех, Надежда пружиной вскочила на ноги и, будто вызов всему и всем, выкрикнула:

А я ведь и есть такая-сякая, венерическая! Да, венерическая! – заливаясь слезами, она отвернулась, закрыв лицо руками.

Странно, но признание Надежды я воспринял почти с олимпийским спокойствием. Без малейшего пренебрежения к вобщем-то порочной женщине по общепринятым понятиям. Напротив, я проникался к ней отцовским чувством, сочетающим в себе жалость, сочувствие и нежность. И удивлялся самому себе.

Успокоившись, она рассказала о своей беде-трагедии. Встречалась с парнем. Симпатичный, обаятельный, ухаживал хоть и красиво, но как-то нахраписто. Родом из того же города, что и она, но уже несколько лет жил в Сургуте, соблазнившись высокими заработками. Просил выйти за него замуж. Она же – ни «да», ни «нет». Но перспектива состариться в девках, чем всё больше пугала мать, склонила к утвердительному ответу. Занесли заявление в загс, и через пару дней он укатил к себе в Сургут, наградив её, будущую супружницу, гонореей. Будущий супруг ежедневно вызванивал, соловьём заливался, в верной любви до гроба клялся-божился. Она же о «награде» – ни слова. Благо, что сама медик, самолечением занялась, дабы избежать сплетен-пересудов. Правда, сомневается в эффективности самолечения. И хоть прекрасно осознавала, что с ним навсегда всё покончено, всё-таки решила полететь к нему.

Понимаю, это глупо, смешно, абсолютно не нужно, идиотизму подобно, – возбуждённо говорила Надежда, – но я решила лететь. Хотела лишь одного – посмотреть ему в глаза. Понимаешь, всего-навсего увидеть глаза подлеца. Прилетела, приехала, но у его порога на мгновенье засомневалась: а стоит ли? Но всё-таки постучала. Дверь открывает полуголая женщина, вылитая цыганка. Бросив сумку и пакет в прихожей, вхожу в комнату. А там мой кобель шелудивый с голой блондинкой в кровати. Вскакивает, что-то невразумительное бормочет-заикается, с объятиями липнет. Я его и присадила: если ещё раз позвонишь мне или попадёшься на глаза – по стенке размажу. Выскочила из того притона, успев лишь свою сумку прихватить. А вот пакет, а там был кошелёк с деньгами, забыла. Спохватилась лишь в аэропорту, но возвращаться не захотела.

Она замолчала. Виновато улыбнувшись, добавила:

– Вот такие пироги, милый добрый Славик. Противные, правда?

Я обнял её, проникаясь всё большей нежностью к ней. И до сих пор, вспоминая Надежду, не могу понять, влюбился ли я тогда в неё или мне это только показалось.

По крайней мере, тогда, провожая в аэропорту Надежду и прощаясь с ней, я пребывал во власти влюблённости. Особенно это почувствовал, когда она улетела, оставив меня в тягучем ожидании своего рейса на Симферополь. Ещё теплы были воспоминания, и я начал представлять нашу будущую встречу, которая, я был уверен, непременно состоится. И вдруг, будто удар током: телефон! Я бросился к мусорной урне. Ведь в неё я выбросил пустую пачку от сигарет, на которой был записан номер её телефона!

Урна ехидно улыбнулась грязной вонючей пустотой. Я был в отчаянье. Всё, конец, подобно приговору пронеслась мысль. Будто пригвождённый к позорному столбу, я неподвижно сидел на скамейке, отсутствующим взглядом провожая растворяющиеся в небе самолёты. Отчаянье и злость на себя усиливались и обжигали меня при одной мысли о том, каким в итоге пустозвоном я предстану в её глазах. Ведь пообещал ей, что в Москве лучшие врачи, с какими я договорюсь, займутся ею. Надежда отнекивалась, но всё-таки уговорил её. А посему, я позвоню – и ты в Москве. Живи Надежда, надеждой, жди от идиота весточки…

Визит в Симферополь ожидаемого результата не принёс. Когда зашла речь о предоставлении мне квартиры, заместитель председателя горисполкома, от которого зависело окончательное решение этого вопроса, был категорически против, имея на то сокрушительный аргумент: фотомастеру из Москвы или Ленинграда можно дать квартиру, а какому-то провинциальному фотографу из сибирской глубинки?.. Нонсенс!

Действительно, нонсенс.

_ _

*ОБХСС – отдел борьбы с хищением социалистической собственности.


Не уписался, не укакался?.. Настоящий мужик!

Когда мы рассказываем о чём-то необычном и нам не очень-то верят, то выбрасываем козырный аргумент: «Да я лично это своими глазами видел!». Но иногда случается ТАКОЕ, во что трудно поверить, видя собственными глазами. Тогда невольно начинаешь прощупывать свою «крышу» – не поехала ли? Не сон ли это, не «галлюники», не «белочка» ли злые шутки шутить вздумала? Да нет, «крыша» на месте, о похмельном синдроме и речи быть не может – с питиём «под завязку» давно завязал.

Галина была обыкновенной посетительницей фотосалона. Но достаточно было беглого взгляда, чтобы не так увидеть, как почувствовать необычайность этой женщины. О таких говорят: женщина-загадка. А таких женщин я обожал. Как фотохудожник, как мужчина, просто как человек, любящий приятное общение. Особенно поражали её глаза – будто большущие знаки вопроса, магнетически действующие на меня. Чувствовал, что мой ответ на них при помощи соответствующих формул мужского обольщения сулит мне победные восклицательные знаки.

Смотря пристально в её глаза, неожиданно для себя я произнёс:

Как вы, столь сложная натура, справляетесь с собой? – Почему именно так спросил – не знаю. Лишь удивился. Но более удивительным был её ответ:

– А я не от мира сего.

Но это не мешало, напротив, в какой-то мере способствовало созданию нашего с Галей особого мира. В нём были и восклицательные знаки, и многозначительные многоточия. Были и точки. Нет, не те, что расставляют над «і», и не жирные, окончательные. Если и была точка, то как пауза, после которой всё продолжалось с абзаца.

У каждого была своя жизнь. Мы не зависели друг от друга, не питали иллюзий относительно совместного будущего. Мы периодически встречались, будто связанные ниточками случайностей, и нам этого было вполне достаточно.

Вот и в тот осенний день по дороге домой я встретил Галину. Ещё одна ниточка притянула нас друг к другу.

О! Какая встреча! Как жизнь, как дела, то да сё. Не испить ли нам, графиня, кофею.

– Пошли к тебе», – предложила она.

Предложение было принято с огромным удовольствием.

Как почётного уважаемого гостя, я усадил Галю в кресло, а сам отправился на кухню, дабы что-то состряпать и тем наглядно продемонстрировать, что мужчина без женщины не обречён на голодное прозябание. Переговариваясь сквозь распахнутую дверь, я шустрым воробышком порхал над плитой в предвкушении орлиного полёта.

Я прилягу, хорошо? – услыхал я, накрывая стол произведениями холостяцко-кулинарного искусства. Галя легла лицом к стене, я же заливался соловьём всё в том же предвкушении орлиного триумфа. Но потом замолчал, насторожившись.

Дыхание Галины было тяжёлым, частым и резким. И вдруг начало происходить нечто невероятное, мистически жуткое. Тело женщины извивалось, билось в судорогах. Щёки, нос, всё лицо увеличивались, раздувались и покрывались шерстью. Глаза горели, из открытого рта, более подобного на волчью пасть, торчали клыки. Или мне показалось, или действительно был слышен всё нарастающий не то гул, не то вой. Не знаю. Но я чётко видел перед собой не то женщину-волчицу, не то волчицу-женщину.

Я был в странном состоянии. Да будто вовсе и не я, а какое-то непонятное бесчувственное создание, способное лишь видеть и не более. Сколько всё это длилось – не могу сказать. Но вот всё, будто прокрученная назад киноплёнка, начало происходить в обратном порядке, и передо мной вновь лежала женщина.

Да и я начал возвращаться, что называется, в исходное состояние, но с явно заторможенным мыслительным процессом.

Я присел рядышком. Галя почти окончательно пришла в себя. Она грустно посмотрела на меня, устало улыбнулась:

– А ты настоящий мужик, Костюков. Не испугался, не убежал. Не укакался и не уписался.

Не знаю, или это я такой заторможенный, или это свойство психики человека. Суть такова. Частенько экстраординарные события я воспринимал и воспринимая как-то безучастно. Будто в меня, как в почтовый ящик, вбросили письмо. И лишь потом до меня «доходила» суть информации, вызывая соответствующие чувства, эмоции, мысли. Такое произошло и на сей раз.

Зыбкие границы, отделяющие человека от животного мира. А судя по реально существующим солнцеедам, мы не так уж далеки и от растительного мира. Да, всё сущее на земле – из единого корня проросшее и подчинённое разумной гармонии.

Но, сопоставляя людей и зверей, мы обижаем братьев наших меньших. Всё негативное в человеке мы постоянно приписываем звериным инстинктам, а вызывающее умиление в поведении зверей мы определяем шаблоном «Как у людей».

Не буду перечислять те «человеческие», как мы называем, свойственные животному миру инстинкты, которые на моральной шкале homo sapiens котируются весьма и весьма высоко, едва ли не как морально-этическая доблесть, а среди зверей, оказывается, – обычная норма поведения.

Сопоставим, например, родительский инстинкт и половой. Ответ на вопрос, какой из них превалирует у людей, будет затруднительным. С различными оговорками, с компромиссным и уклончивым «нет правил без исключений». Для сравнения возьмём хотя бы крыс. На основании экспериментов доказано: родительский инстинкт у этих неприглядных существ значительно сильнее остальных. Даже инстинкт смерти (второй по силе) ему явно уступает.

Уступаем мы животному миру, как ни парадоксально это звучит, и в половой жизни. Она у них упорядочена. За исключением обезьян. Чего не скажешь о нас, как бы мы не пытались словесно «окультурить» это влечение. И чем разнузданнее мы «трахаемся», тем чаще прибегаем, будто к услугам фигового листочка, к благозвучному определению «заниматься любовью».

Песня «Поцелуи» – почти визитная карточка «ВИА Гры». Очень эффектен клип. Особенно – визуальная трактовка припева «Чем выше любовь, тем ниже поцелуй». По волосам, лицу, шее, плечу ловящей «кайф» певицы медленно стекает белая тягучая жидкость. Что это? И хотя бытует понятие «каждый думает и воспринимает в меру своей испорченности», в контексте песни, особенно припева, это – назовём вещи своими именами – сперма.

Нет, я не повёлся на подколку типа «А вы о чём подумали, любезный?». Мне могут – и будут! – вешать лапшу на уши. Мол, белая масса на голове «виагровки» – это, уважаемый господин, обожаемый героиней песни био-кефир. Настолько обожаемый, что исполнительница выражает свой восторг игрой тела. А наиболее выразительные телодвижения – эротические. А вы, любезный, о чём подумали?

Да нет, любезные клипоремесленники, «био-кефир» в контексте песни – это сперма. Я не случайно обратился к слову «ремесленники». Хотя бы потому, что, при всём визуальном фейерверке и трюкачестве, почти все клипы – иллюстрация к есенинским словам «половой истекая истомой».

Не знаю, в какой мере могу доверять информации, что около шестидесяти процентов homo sapiens, кто в большей, кто в меньшей степени, – сексуальные извращенцы. Повторяю, можно сомневаться в достоверности этой информации, но к сведению принять желательно, даже нужно. Тем более, на то есть основания. Хотя бы потому, что «чем выше любовь, тем ниже поцелуй». Не опуститься бы ещё ниже, всё изощрённее «занимаясь любовью». С био-кефиром и без – кому что нравиться при богатом ассортименте безнравственности.

Может показаться, что я отвлёкся от темы и следует «вернуться к нашим баранам». А я и не отходил от них. Просто женщина-волчица на моей постели непроизвольно вдохновила меня на «научные изыскания». Захотелось более подробно узнать об оборотнях, о которых кое-что слышал, но не придавал этому значения. И увлёкся, чем подтвердил старую истину: аппетит приходит во время еды.

Поскольку я человек гостеприимный и хлебосольный, малость поделюсь с вами. Но предостерегаю людей мнительных, которые, читая, например, об украинском разливе свиного гриппа мексиканского происхождения и американского диагноза вдруг почувствуют себя запланированной жертвой интернационального гриппа-убийцы. Я человек добрый: всегда предостерегаю от того, что сам изведал.

Итак, «Оборотень (греч. λυκάνθρωπος, англ. Werewolf, нем. Werwolf, фр. loup-garou, другие названия: ликан, ликантроп, волколак, перевёртыш, ругару) – мифологическое существо, обладающее способностью превращаться (оборачиваться, перекидываться) из человека в животное или наоборот».

Оборотни могут быть врождёнными и обратимыми. Врождённые – это родившиеся под определенной планетой либо подверженные родовому проклятию. А также, если беременная женщина неожиданно увидит волка или съест мясо убитого волком животного. Оборотни бывают двух видов: те, которые превращаются в зверей по своему желанию (с помощью колдовских заклинаний или иных магических ритуалов), и те, кто больны ликантропией – болезнью превращения в животных. А это – психическое заболевание). Классическим же оборотнем считается волк.

Всё усиливающееся любопытство вело меня по волчьему следу. Дошло до того, что я невольно начал смотреть на женщин как даже не потенциальных оборотней, а реальных, тщательно замаскированных волчиц. Не для того ли, шутил я, была изобретена косметика и не для того ли на вооружение женщины взяли кокетство?

Но не до шуток уж было, когда прочитал и насторожился: «Основной причиной, по которой обычный человек может стать оборотнем, считается укус или рана, причинённая другим оборотнем. И укушенный человек в ближайшее полнолуние обратится в зверя».

Мне стало несколько не по себе, и я начал припоминать наши с Галиной «послекофейные отношения». Равно, как и других женщин, особенно тех, у кого в сексуальном плане был волчий аппетит. И было такое ощущение, что, припоминая, будто двигался по минному полю.

Я вышел на балкон и с опаской посмотрел на луну. До полнолуния оставалась самая малость. Кажется, поторопилась жещина-волчица присвоить мне почётное звание «Настоящий мужик».

Будто загипнотизированный, смотрел на луну, и она мне ответила молодецко-ухарской улыбкой бесшабашного Сергея Есенина: «Как мне хочется в эту ночь из окошка луну обосцать».

Да, поэзия – великая сила, мысленно произнёс я и, успокоённый, отправился спать: чему бывать – того не миновать.


Белый танец обнажённой Эсмеральды

До финиша – руку протяни. Ещё мгновенье, ещё последнее усилие через «не могу» – и моя грудь победно рванёт финишную ленточку под восторженное ликование и скандирование многотысячного стадиона: «Сла-ва! Сла-ва!» Но что это сковывает меня, откуда и почему выползает нарастающий дребезжащий звук, проглатывая восторг трибун?

Трезвонит будильник – и я отрываю голову от подушки, вновь поглотившей так и не порванную мной финишную ленточку. В который уж раз будильник из-под носа уводит триумф победы, о которой мечтал.

Нет, я не предавался праздному витанию в облаках. Предчувствие того, что я – на пороге чего-то важного, величественного и восхитительного, наполняло меня, будоражило, требовало не только выхода бурлящей энергии, но и определённых действий. Я усиленно занимался спортом, уделив основное внимание силовым упражнениям. Уж очень хотелось походить на Стивена Ривза, известного американского актёра и культурист.

Я решил вновь поступать в институт физкультуры. Чувствовал себя на подъёме и верил, что Омский инфиз не передаст эстафетную палочку неудачи собрату из другого города. Правда, я долго не мог определиться, в каком виде спорта мне предстоит пожинать лавры чемпиона. Остановился на классической борьбе. Оставалось среди всех инфизов Советского Союза, ожидающих меня с распростёртыми объятиями, выбрать наиболее подходящий. Подолгу и с удовольствием я перелистывал справочник для поступающих, будто это было меню изысканных блюд, которое мне услужливо протянул обходительный официант, учуявший мой туго набитый кошелёк. Казалось, что это сама судьба благоволит ко мне, давая мне право выбора. Я выбрал Красноярск.

Жизнь – это повторение прошлого, пришёл я к умозаключению, переступив порог института и окунувшись в пучину таких же, как и я, завтрашних чемпионов, рекордсменов и прочих покорителей спортивного Олимпа, атакующих приёмную комиссию факультета физвоспитания. Точь-в-точь как тогда, в Омске.

«Все горы дальние покаты, все горки ближние – круты», – припомнились строки при виде спортивной «крутизны», выделяющеся среди других не так «колодочками» мастеров спорта и перворазрядников, как исходящей от них уверенности и снисходительного взгляда на аутсайдеров. Но ничего, мы сами с усами. Не все рекорды устанавливаются с первой попытки.

Я преспокойно преодолел марафон сдачи документов и в статусе абитуриента отправился на поиски пристанища, попутно любуясь утопающим в зелени городом, целующимся с солнцем. Квартиру нашёл в старинном домике на берегу легендарного Енисея. Прелесть!

Приведёшь девицу – тотчас соберёшь вещицы. Понял? – предупредила хозяйка. И я тотчас понял, что предо мной праправнучка одной из женщин, поразивших Некрасова готовностью коня на скаку остановить и в горящую избу войти.

– Да что вы, я парень нецелованный.

Знаем мы вас, «нецелованных», – от имени женщин русских селений просверлила меня взглядом хозяйка и на том поставила точку в краткой инструкции для квартирантов. И почти по-семейному предложила:

Похлебай супчику, свеженький, только с плиты. Проголодался, небось, «нецелованный»…

Поблагодарив за хлеб-соль, я поспешил в объятья Енисея. Всласть поплавав, блаженно разлёгся на горячем песке. И вдруг!.. Что бы мне не говорили, но жизнь – это повторение пройденного с правом повторять или исправлять ошибки. У самой воды раздевалась… Анжела. Та Анжела, пред которой я на омском берегу Иртыша возомнил себя орлом, тигром, львов, но из-за страха прыгнуть с моста вслед за ней оказался трусливым жалким козлом.

Гибкая точёная фигура, плавные движения, изысканно-грациозное обуздание захмелевших от лёгкого ветерка волос – копия Анжелы. Но это была другая девушка, ниспосланная мне судьбой на повторный экзамен. «Экзаменатор» расстелила простынку, легла на животик, прикрыла голову косыночкой и замерла.

Замер и я, пребывая в странном состоянии, подобном нерешительности охотника нажать на курок из-за опасения непростительно и позорно промахнуться – сказывался омский горький опыт. Впрочем, о сугубо мужской «охоте» и не помышлял – я просто любовался неподвижно лежащей девушкой.

Наконец она приподняла голову и полусонно осмотрелась. Встретившись с моим взглядом, она будто со своего берега на мой перебросила через омут моей нерешительности спасительный канат. Так я воспринял её скользящий по пляжу взгляд, слегка притормозивший на мне. Этого было достаточно, чтобы неведомая сила подтолкнула меня воспользоваться канатом-невидимкой. Но непременно с учётом «техники безопасности» во избежание амурного несолонохлебания. Что-то подобное, наверное, ощущает начинающий эквилибрист, впервые идущий по канату. Но внешне – неужто омский конфуз не впрок! – попытался выглядеть этаким бодрячком-морячком:

С вас, девушка, причитается. За охрану вашего сна.

Без проблем. Не люблю кому-то за что-то быть обязанной, – тоном морячки-бодрячки ответила она. – Но могу ли я надеяться на скидку?

Непременно, – тотчас заверил я, скрыто обрадовавшись: «Есть контакт!»

Будто верительные грамоты, мы назвали свои имена: Вячеслав – Алёна.

На моё предложение успеть искупаться до начала дождя она ответила, что предпочитает плавать под дождём, и смущённо уточнила:

Если умение держаться на воде можно назвать плаванием.

Ничего страшного, товарищ солдат: не умеешь – научим, не хочешь – заставим, – дёрнул чёрт меня за язык, о чём через пару минут пришлось мне, «учителю плавания», сожалеть.

Плыла она легко и умело, я едва успевал за ней. Быстрое течение и всё большое отдаление от берега, да ещё усиливающийся дождь начинали меня беспокоить. Хотел, было, крикнуть, что пора возвращаться, но изрядно хлебнул воды и закашлялся.

Догоняй! – «посочувствовала» Алёна. Пришлось следовать за ней.

Здорово ты меня наказала, – уже на берегу сложил я перед ней, победительницей, своё оружие.

Наказала? – искренне удивилась она и рассмеялась. – И в мыслях такого не было. – Просто я очень заводная и азартная. Поверь, без этого в спорте нечего делать.

– Так ты ещё и спортсменка?

Добавь ещё одно «ещё»: ещё, к тому же, – мастер спорта. По гимнастике. Ещё – студентка Ленинградского инфиза.

– И сколькими ещё «ещё» ты удивишь меня, красавица-мастерица? – каламбурил я.

А это от тебя зависит, – игриво ответила Алёна, и я почувствовал соблазнительную зависимость от неё, но более – от желания понравиться ей. Однако призрак омского козла не позволял мне фонтанировать брызгами шампанского. Я не брал на себя роль ведущего, а лишь поддерживал непринуждённую беседу, в лёгком течении которой растворялось желание «открывать шампанское».

На предложение встретиться вечером Алёна безо всяких проволочек-раздумий, столь характерных и почти обязательных для «этикета порядочных дам», ответила согласием. Я даже малость опешил. Всегда, когда предполагаешь определённые сложности и преграды, а на самом деле всё довольно просто и естественно, твоя решительность угасает. Настраиваешь себя на замочки-крючочки на двери, а она, оказывается, открыта пред тобой – добро пожаловать, добрый молодец! Но от неожиданности удивлённый добрый молодец замирает перед ней. В подобном состоянии я и пребывал, смотря вослед удаляющейся Алёне, облучившей меня обворожительным блеском своих лучистых чёрных глаз. Это были пленившие мои юношеские грёзы глаза Эсмеральды, роль которой в экранизации «Собора Парижской Богоматери» исполнила очаровательная Джина Лолобриджида.

На свидание я пришёл, как король. Ведь точность – вежливость королей. Итак, ровно в 21.00 на месте встречи я замер в трептно-сладком ожидании королевы. Надолго. Алёна опаздывала. Ничего страшного, этой королевской блажью неизлечимо больны все женщины. Шло время, а с ним всё более мрачные мысли приближая меня к неутешительному умозаключению: козлом можешь стать не только из-за своего безволия, но и по чьей-то воле.

Но прочь все мысли нехорошие! Торопится, спешит, бежит Алёна с искрящимися глазами Эсмеральды! Подбегает и – чего я уж никак не ожидал – целует в губы:

– Ой, прости! Поверь, нет в том моей вины.

Меня будто обожгло прикосновение её пышущих жаром губ. Желание, жажда обнять, прижать её к себе привели меня в трепет.

Прогулка под огромным звёздным небом по берегу богатыря-добряка Енисея была бесподобной. Но вряд ли это прилагательное способно вместить в себя, передать сладко рвущиеся из меня тесно переплетённые восторженные чувства, среди которых главенствовала уверенность, что вот именно сейчас, рядом с этой изумительной девушкой, начинается то настоящее, предчувствием которого жил последнее время. И был уверен, что наша встреча определена небесным министерством путей соединения мужчин и женщин, о чём сказал Алёне в беседке у её дома.

Я поведал о своём пути следования на место нашего знакомства, удивляясь своему проводнику-поводырю, который определил именно этот путь, хотя соблазнительных вариантов было множество.

Я ему очень благодарен, – подытожил я, обнимая Алёну.

Представляешь, и со мной почти так же. После летней сессии собиралась на Саяны, но в последний момент почему-то потянуло к подруге в Ереван. Приготовились с ней на Рицу, но меня вдруг захотелось домой, под крылышко мамочки. Она у меня – прелесть! Так будь же с ней, ведь только сегодня утром приехала. Так нет, привёл меня мой поводырь на Енисей.

Так ты ругать его собираешься или благодарить?

Ответом были её лучезарные глаза и страстный жаркий поцелуй, перешедший в умопомрачительный полёт страсти наших слившихся воедино раскрепощённых тел и неистовых сердец, уносящий нас в неземное блаженство. И было всё то, чем мужчина и женщина в сладком неистовстве способны одаривать собой друг друга и с благовейной благодарностью принимать эти дары неописуемого блаженства, учтиво предусмотренными соответствующим небесным министерством. Эх, ну почему наши земные министры не берут пример со своих небесных коллег в их профессионализме. Вот это была бы действительно райская жизнь!

А почему была бы? Разве наша беседка не райский уголок? – прошептала на ухо Алёна, лаская губами мочку. – Пусть эта беседка будет нашей беседкой счастья. Ничего подобного я ещё не испытывала. Будь моя власть, я присвоила бы тебе звание Героя Советского Союза.

Женское признание-награду новоиспечённый герой подтвердил ещё одним подвигом. И вновь небеса приняли нас в свои объятья.

Подобные признания моей мужской доблести я слышал довольно часто. Лестно, конечно. Но иногда думал: это действительно так, или это трафаретная женская учтивость? Если второй вариант, то все мужчины – герои.

Расстались мы под утро. Договорились встретиться завтра вечером в нашем райском уголке. Как ни как, а райскую жизнь мы ведь сами можем создавать. А то, что инициатива встречи исходила от Алёны, я воспринял как вполне заслуженное присвоение мне звания героя.

На утомлённых крыльях любви я поспешил на телеграф позвонить родителям, что всё нормально. Увы, связи не было. Позавтракав, я присел в скверике на скамейку и незаметно уснул.

Молодой человек, у вас неправильно идут часы, – услышал чей-то голос и проснулся. Рядом – никого. Глянул на руку – нет часов. Я по карманом – пусто. На скамейке – паспорт и документы. И на том спасибо, господа воры. Вот тебе «сон в руку» – и рука без часов. Вспомнил рассказ Алёны о её пророческом сне:

В ночь перед нашим знакомством приснилось, что занимаюсь любовью с бесподобным мужчиной. Лица не помню. По-моему, его и не видно было. Проснулась и удивилась: к чему бы это? Оказывается, вот к чему, – поцеловала меня Алёна.

С тех пор я без предубеждений отношусь к снам. Напротив, вижу в них предписание одной из небесных канцелярий. Ведь там, на небесах, – профессионалы. До сих утренние звонки начинаю со слов «Как спалось, что снилось?».

Отправился на вокзал за вещами. Не исключая очередного «сюрприза», с опаской открывал дверцу ячейки камеры хранения. Открыл и тотчас чуть ли не выкрикнул: «Граждане! Храните вещи в камерах хранения!» Чемодан (а в нём деньги) и вещи были на месте. С ними и отправился на квартиру, хозяйка которого «поцеловала» меня, «нецелованного», понимающим снисходительным взглядом и предложила перекусить чего-то «свеженького, только с плиты». Эх, есть же женщины в русских селеньях!

С наслаждением растянувшись на кровати, я малость помудрствовал. Вот есть гении, огромного таланта люди в разных науках, в искусстве – во всём. Мы знаем и почитаем их. Но ведь в любви тоже есть гении. Не как плод творческой фантазии, а вполне реальные люди. Ау-у! Где вы? Или небеса каждого наделили талантом любви, но мы не можем по-настоящему воспользоваться этим даром? Не так ли?

Улыбающееся лицо Алёны ответило пожеланием спокойной ночи и сладких снов.

Первая утренняя мысль после крепкого сна была о том, как ещё долго до свидания в райской беседке.

Алёна заполнила всего меня, и поступление в институт для последующего штурма чемпионского пьедестала казалось второстепенным. Но всё-таки нужно было заглянуть в институт – что там новенького-интересного?

А интересными оказались ребята. Став студентами, мы крепко сдружились. Ловелас и шутник Геля Гладков по отчеству Георгиевич. «Ещё б одно Г. – и быть мне свастикой», – шутил он. Душой компании и «душенькой» для девушек был Паша Бирюков, рано ушедший из жизни. Поражал своим мушкетёрством Володя-волейболист, чья дальнейшая судьба не сложилась. Этакой мощью и силушкой Ильи Муромца веяло от молчаливого здоровяка Вальки Кружалова, который лишь в крайнем случае напоминал зарвавшимся «добрым молодцам», что он – потомок древних богатырей. Тонким стратегом и тактиком ухарских «кампаний» нашей компании прослыл Олег Юшков. Не удивительно, что со временем он стал одним из тренеров сборной России по вольной борьбе.

Но в тот момент нашего знакомства мы были пока лишь абитуриентами. К экзаменам готовились основательно: пляж, кино, прогулки и просто посиделки. Как я поступил – до сих пор удивляюсь. Неужто действительно благосклонность небес сопутствовала мне? Экзамены дались мне легко. А может, это заслуга Алёны? Вполне возможно. Ведь я видел, как она непринуждённо беседовала с солидного вида преподавателем, но в тот момент не предал тому особого значения. Им оказался, как узнал позже, тренер по гимнастике, пользующийся высоким авторитетом в институте. Именно после разговора с ним, припоминал я, Алёна уверенно сказала мне, что непременно стану студентом. Я принял её слова за обычную дружескую поддержку типа «Ни пуха, ни пера».

Не придал особого значения и тому, что Алёна хочет оставить о себе чудесную память.

Что мне для этого нужно сделать? – спросила она.

Хочу увидеть тебя голенькой при ярком-ярком солнечном свете, – беспромедлительно ответил я, ибо действительно хотел сполна налюбоваться её восхитительным телом. Лишь после я понял, что она предвидела и воспринимала наше расставание навсегда как должное.

Всему своё время, – уклончиво ответила Алёна на моё желание и добавила многозначительно: – Лишь слышится начало песни, но напрасно – конца никто не допоёт.

Впрочем, мне тогда не до теоретических измышлений было – меня поглотила «практика». Всё вне нашей «райской жизни» было для меня не столь важным.

А то, что есть другая, реальная и довольно прекрасная жизнь, я почувствовал, когда увидел свою фамилию в списке поступивших. И эта «земная» жизнь органически сливалась с «райской» благодаря Алёне – она с букетом цветов ждала меня при выходе их института. Господи, о чём лучшем ещё может мечтать мужчина, когда его, победителя, встречает с цветами и поцелуем любимая девушка! А уж тем более, когда вслед за цветами и поцелуем звучит из её уст:

– Я готова исполнить твоё желание.

Мы поехали в лес. Долго искали самое что ни есть прекрасное место для нашего импровизированного райского уголка, что сделать было сложно – весь лес прекрасен! Наконец выбрали. Точнее, выбирал я на правах господина-хозяина, данного мне Алёной.

Она расстелила покрывало, приготовила праздничный стол.

Выйди на минуту, – по цивилизованной привычке сказала она и тотчас уточнила: – Исчезни на минуту. Я позову.

В предвкушении чуда-сюрприза я отошёл. Вскоре она тихо позвала.

Замерев статуей-богиней, стоит обласканная солнечными лучами обнажённая Алёна. Будто кубок с божественным ритуальным напитком, величественно и торжественно протягивает мне белый пластмассовый стаканчик с вином.

Милый Слава! Ничего не говори, ничего не спрашивай, но это – наша последняя встреча. Завтра я уезжаю. Мы никогда не встретимся. Такова наша карма. Но я буду тебя помнить всегда. И ты будешь меня помнить всегда. Ты должен помнить. И тем ты не только украсишь, но и продлишь мою и свою жизнь. Пообещай, поклянись, что будешь вспоминать нашу коротенькую, но прелестную райскую жизнь, – переходила на шёпот Алёна, почти касаясь моих губ и околдовывая, очаровывая меня лучезарными глазами Эсмеральды.

Я весь пылал, горел, не говоря уже о моментально сгоревших моих «тормозах».

Не торопись, всему своё время, – почувствовала моё вулканическое состояние Алёна. – Выпьем за нас, мой милый Славик.

Мы выпили и я с неистовыми поцелуями набросился на неё. Она удивительно легко выскользнула из моих объятий:

Лишь слышится начало песни, но напрасно – конца никто не допоёт.

Отпрянув на несколько шагов, Алёна начала танцевать. Гибкие движения убыстрялись, всё тело будто подчинялось ритмам сердца и искромётной музыке солнечных лучей. Она была восхитительно прекрасна! Очарованный, я замер, несмотря на зажигательное соло моего сердца-барабанщика, рвущегося влиться в это торжество жизни и красоты, воплощением чего была танцующая обнажённая девушка.

Так вот в чём величие столь почитаемого мною Гойи, вот причина того, что наиболее ревностные церковники объявили его едва ли не дьяволом, размышлял я с годами, вспоминая танец Алёны. Гойя изображал не просто обнажённых натурщиц – он вдохнул в свои полотна естественную, природой благословенную жизнь, воспел таинственную притягательность обнажённых женщин.

Умопомрачительный танец разжигал, поглощал Алёну, ликующе и восхищённо превращаясь в искренний монолог-откровение женственности.

Обнажённая Алёна всё ближе и ближе…

Я шагнул навстречу празднику жизни…



Брачная ночь на чужой свадьбе,

или Как становятся Робинзоном

Театр или танцы? Вот вопрос, который мы с Валентином Кружаловым, моим сокурсником и «соквартирником», в предвкушении прелестей субботнего вечера пытались решить. Валентин предлагал танцы с перспективой кого-то там «закадрить». Я – театр.

Да какой театр!? Всю неделю сиднем сиди на лекциях, и в театре снова сиди. Нет, избавь меня от такой радости за мозоли на заднице!

Да ты только вслушайся: «Где-то на юге небо чужое, где-то на юге счастье моё», – проанонсировал я спектакль. – Да на само название красноярские красавицы слетятся, как мухи на мёд. Сплошные джульетты. Представляешь?

Вот и лети к своим мухам, Ромео, – сыронизировал Валя, заканчивая выутюживать брюки. – Согласись, не «стрелки», а лезвия! – оценил он свою работу.

Ещё бы! Самый раз мозоли на заднице срезать.

Подшучивая друг над другом и проглатывая бутерброды, мы вскоре были в полной боевой готовности, к чему обязывал полных энергии юношей долгожданный субботний вечер. Пожелав друг другу ни пуха, ни пера, что более походило на заключение спора, кому больше повезёт, мы разошлись: Валя – на танцы, я – в театр. Несмотря на самый веский, по мнению Валентина, аргумент: «Да на танцах все наши ребята будут!».

До спектакля оставалось часа полтора, и я с удовольствием прошёлся по обласканным золотом осени улицам. Осень, особенно золотая, для меня – что мудрая добрая волшебница. Она наполняла меня светлой грустью, настраивала на этакой философско-лирический лад. Появлялась потребность посекретничать наедине с собой. Предчувствие чего-то возвышенного, прекрасного и необычайно важного приятно будоражили меня, обостряя восприимчивость.

Не от этой ли обострённости чувств я и обратил внимание на прекрасную незнакомку – на сидящую в том же ряду, что и я, через четыре места от меня, миловидную девушку. Подавшись вперёд, она как бы устремлялась на сцену, сопереживая ищущим южное счастье под небом чужим, сливаясь с ними. Игра света на её лице будто излучалась из неё, а не рассыпалось со сцены. Я невольно залюбовался её лицом и в какой-то момент почувствовал себя Андреем Болконским, ставшим невольным свидетелем восторга Наташи Ростовой, очарованной ночным звёздным небом. Но вскоре «Наташа Ростова» почувствовала мой никак не князя Болконского взгляд и ответила оценивающе-вопросительным выражением лица, недовольно сжав губы.

В антракте я познакомился с ней. Звали её Ирина. Из театра мы вышли вместе.

А ты, оказывается, не из трусливых, – таинственно улыбнулась Ира, когда мы подошли к её дому на берегу речушки Кача.

Ещё бы! Будь трусом, не осмелился бы познакомиться с тобой.

Ира от души рассмеялась:

Неужто я такая страшная, как смесь бульдога с носорогом?

– Да я не о том.

А я о том, что не каждый из парней отважиться провожать девушку, узнав, что она – качинская. Район-то наш неблагополучный. Неужели ты не наслышан о качинских бандитах?

Волков бояться – в лес не ходить, – лихо ответил я и, намереваясь обнять девушку, произнёс полушёпотом: – И Красную Шапочку не встретить.

Обойдёмся без сказок, Славик, – выскользнула из объятий девушка.

Жизнь без сказок пресна и скучна. И мы рождены, чтоб сказку сделать былью.

– В таком случае, я – Колобок, – хитро улыбнулась Ира. – Спасибо, что провёл, смелый серый волк.

Мы начали встречаться. Настолько часто, насколько позволяло свободное от дел насущных время. А его было чрезвычайно мало. Особенно у меня. Учёба, спорт, фотография, начал снимать кино и с телевидением сотрудничать, да ещё в школе уроки физкультуры имел, а в техникуме спортивную секцию вёл.

Ира училась тоже в пединституте, но на физмате. Училась не ради диплома о высшем образовании – точные науки были её и призванием, и потребностью, и хобби. И пожирателем свободного времени. Казалось бы, преданность точным наукам невольно превратила бы её в «синий чулок». Но ничего подобного с Ириной не происходило и не намечалось – это была, что называется, утончённая лирическая натура. Поэтому выглядела «белой вороной» в разгоревшемся в то время жарком споре лириков и физиков, прочертивших между собой пограничную полосу.

Ты, Ирочка, уникальное дитя своего времени. Сочетаешь в себе несочетаемое: лирика и физика, – шутил я и непременно добавлял. – Но, к сожалению, твоё рацио всё-таки преобладает над эмоцио. Свободу чувствам!

Ты, бессовестный, опять за своё, – традиционно отвечала она, прекрасно понимая, на что я намекаю. – Всему своё время.

Впрочем, я не торопил события. Мне просто было хорошо с ней. Можно сказать, родство душ. А таким «родственникам», как говорится, даже помолчать вместе интересно и приятно. Не говоря уже о поцелуях, которые становились горячее и страстнее. Всё соблазнительнее бегущая по волнам моих желаний, Ира постоянно убегала в неприступную крепость категорического девичьего «Нет!», подчинённого почти математическим расчётам с учётом нафталинной морали времён очаковских и покоренья Крыма: учёба, диплом, замужество, а уж после – «Да». Но нет правил без исключений.

Тот день – 16 апреля – стал памятным для меня и для Ирины. Дату запомнил, ибо снимаю шляпу перед нумерологией. Посему 1 + 6 = 7. А семёрка – моё число. Тогда Ира пришла ко мне на факультет, что было крайне редко, и с революционным порывом Маяковского и бесшабашностью Есенина заявила: «Хочу в ресторан!». Казалось, я быстрее понял бы теорию относительности Эйнштейна, чем авантюрно-романтическое желание-порыв жрицы точных наук. Но, тем не менее, с гусарской прытью ответил без заминки:

– Без проблем! Какой ресторан желает дама?

В аэропорту! Кутить под гул самолётов – прелесть!

И в самом деле, прелестно покутили, так что гул в голове вскоре перегудел гул самолётов. И в итоге просыпаюсь с гудящей головой. В своей комнате, в своей кровати. Рядом – Ира. Голая. Да и я в одеянии Адама, к тому же без антисексуального листочка на срамном месте.

Это был единственный случай в моей жизни, когда я, не помня себя, оказался с женщиной в постели. И эта была наша с Ирой первая близость. Но был ли я у Иры первым мужчиной, не мог понять, напрасно пытаясь припомнить события после финальной бутылки шампанского вдогонку коньяку и водке. Помню лишь разудалое желание Иры: «Хочу шампанского!».

Ира с закрытыми глазами лежала неподвижно. Черная прядь волос прикрывала часть лица. Я начал ласкать её податливое тело. Не открывая глаз, она прильнула ко мне. Лишь под утро мы успокоились.

– Вот она какая, почти брачная ночь, Ирочка, – улыбнулся я, закуривая.

Она вскинула на меня глаза и улыбнулась уголками губ:

– Уже была. До тебя. Благодаря тебе, Славик.

Я недоумённо смотрел на неё. Ира продолжила сбивчиво.

Нет, ни в чём тебя не виню, сама виновата. Хотя… Да нет! Не хочу темнить и не хочу обманывать. Зачем? Хотя и было такое намерение. Под гул самолётом и брызги шампанского. Всё, что было со мной, не помню. Да и помнить не нужно. Женщины же – мастерицы обманывать. Да, была уже у меня, как ты говоришь, почти брачная ночь. На чужой свадьбе. Брачная ночь на чужой свадьбе. Интригующе звучит, не так ли? По-идиотски интригующе.

Ира замолчала, покусывая губы. Закурила, чего раньше не замечал за ней, и продолжила:

Припомни, что ты ответил, когда я сказала, что нас пригласила в гости Нелка, подружка моя? Ты сказал, что не можешь, занят, дел по горло. Занят – так занят, иду к Нелке одна. И вдруг – картина Репина: расфуфыренный по горло и выше Славик по-барски такси останавливает и с двумя девицами в него ныряет. Я онемела на месте. И слёзы сами катятся. И вдруг слышу: «Что с тобой, Ирочка?». Узнаю знакомого. Увивался одно время за мной. Утешать начал. Уж больно чутким оказался, сволочь. Чтобы развеять мою грусть-печаль, предложил мне с ним на свадьбу к другу идти. Я и согласилась. В отместку тебе. Согласилась на свою голову. Его одиночество украсить, как он просил. Украсила. В постели. И пить-то почти не пила, две рюмочки. Но вот после полфужера шампанского – прощай, Ирочка, ничего не помню. Наверное, подсыпал что-то. Да что теперь думать-гадать. Вот такая она, моя брачная ночь на чужой свадьбе.

Я слушал молча. Да и что я мог сказать? Разве что, поблагодарить за искренность и откровенность. И доверие ко мне.

Лишь начали одеваться и приводить себя в порядок, как вернулась хозяйка – достойная представительница поколения женщин в русских селениях, воспетых Некрасовым. Этого я никак не ожидал, ведь лишь позавчера она уехала на недельку-другую погостить к сыну, строго-настрого предупредив меня: никаких гостей в юбках! Не трудно догадаться, чтó пришлось выслушать «бесстыдной девице» и «беспутному кобелю» от наследницы женщин, способных в горящую избу войти и коня на ходу остановить. Но застывшая на моём лице ироничная улыбка поубавила её пыл.

Эх, Петровна, Петровна, – укоризненно вздохнул я. – Вместо того, чтобы поздравить нас, вы ругаете почём зря. Ведь мы… – я обнял Иру за плечи и поцеловал в губы. Пользуясь замешательством Петровны, мы поспешили ускользнуть, услышав вдогонку:

– Поздравляют один раз, а не сто раз!

Эх, раз, ещё раз, ещё много-много раз, – уже за дверью промурлыкал я и спросил:

– Что скажешь дома?

Ничего. Я предупредила, что у Нелки буду ночевать. Не провожай меня. Ещё увидит кто-то. Заеду к Нелке. Она гостинец для мамы передаст. Я ведь знала, что… что буду с тобой. Хотела… Теперь ничего не хочу и ничего не знаю. Как-то всё не так. А тут ещё Петровна… В принципе, она права.

Ира уехала. Я присел на скамейку, закурил. Настроение – не фонтан. Действительно, что-то было не так. Я думал о нас с Ирой, и было такое ощущение, будто доселе безоблачное небо над нами начало заволакивать серое месиво облаков. Не взбучка ли Петровны бросила зёрна этого «что-то не так»?

Неприятности стартовали в тот же день –испарился студенческий билет Иры. Не на шутку обеспокоенные, начали думать-гадать, где и как могли его посеять.

– Может, в ресторане, в такси? – предположил я.

– Нет! Я сумочку раскрывала только у тебя.

– А чьи-то умелые ручки не могли?

– Тогда бы и деньги вытянули.

Дома я всё перерыл-перевернул-перещупал – тщетно.

Вошла Петровна, окинула хозяйским глазом комнату и бросила на стол студенческий билет. Я застыл с раскрытым от удивления ртом, не зная, то ли обругать её предельно ругательно, то ли расцеловать – ведь гора с плеч!

Из сумочки торчал. Вот и взяла. Хотела в институт с ним пойти. Так, мол, и так, что это у вас за порядки. Не институтки, а про... Прости меня, Господи! – Петровна перекрестилась и, выходя, бросила через плечо:

– Поди на кухню, картошечки поешь, горе-студент.

Эх, есть ещё женщины в русских селеньях!

Наши редкие свидания были подобны встречам подпольщиков. На людях над Ирой постоянно довлело опасение, чтобы нас не увидели вместе. Не оттого ли, что она не хотела омрачать мать, для которой послушная целомудренная дочь была верной ленинскому завещанию: «Учиться, учиться и ещё раз учиться!». При первой возможности мы предавались любовным утехам. Ира входила во вкус, становилась всё более раскрепощённой и страстной. Да и я с удовольствием стремился продемонстрировать высший пилотаж. Но в головокружительных полётах половой близости мы всё-таки не забывали о предохранении. Роль «сексуального диспетчера» взяла на себя Ира, раздобыв «график полётов». Сообразуясь с ним, она вычисляла дни до и после месячных, в которые можно была без риска «залететь» взлетать всё выше и выше в неистовстве страсти, позабыв о земном притяжении. Но всё-таки произошёл сбой.

«Приземлившись», я пытался уразуметь возникшую ситуацию. Итак, Ира беременна. Странно, но, сообщив об этом, она избегала встреч. Претензий не имеет, ничего не требует, ни на что не претендует. Ну чем не прелюдия к кобелиному самооправданию: «Наше дело не рожать – сунул, вынул и бежать». Но всё-таки совестно перед Ирой, виноватым себя чувствую. Даже, как ни странно, за её брачную ночь на чужой свадьбе. Да и привык к ней, если не сказать больше. Нечто среднее между нравится и влюбился. Да нет, всё-таки влюбился. Ведь неспроста её фотографию маме показывал, слетав на каникулы в Ровно. «Симпатичная», – оценила мама. Поразила бабушка: «Не судьба быть вам вместе».

Итак, призадумавшись, как же дальше, я поймал себя на мысли: а не жениться ли? Мысль мне понравилась. Хотя бы тем, что обещала разительное изменение в жизни. Удивительно, но в тот субботний день я, будто ведомый подсознанием, оказался у Дворца торжественных событий. Это принял как подсказку свыше. Казалось, ещё мгновение – и мысль прорастёт решением жениться. Но при виде очаровательных невест и не менее очаровательных её подружек, мысль о женитьбе явно заскромничала и, не получив должной сердечной подпитки, зависла в воздухе вопросительным знаком.

На возможность решить проблему при помощи марша Мендельсона Ира даже не намекала, да и не думала об этом. Её волновало совсем другое:

Боюсь даже представить, что будет с мамой, если она обо всём узнает. Она у меня добрая, чуткая, прекрасная, лучшая в мире, но…

– …но времён очаковских и покоренья Крыма. Ясно, – вздохнул я. – Но послушай меня. Ведь…

Нет, нет, нет и ещё раз нет! – выдернула она руку из моих ладоней. – Я решила: только аборт.

Аборт Ира перенесла тяжело, и её оставили в больнице. Будто предвидя осложнения, она предварительно уведомила родителей, что на пару деньков уезжает в гости к подруге. На третий день пребывания Иры в «гостях» ко мне пришёл незнакомый мужчина.

Я – отец Иры, – представился он и спокойно спросил: – Где она и что с ней?

Его спокойствие, какая-то исходившая от него мужская мощь в сочетании с интеллигентностью, но, прежде всего, мягкий, но проницательный взгляд обезоружили меня – увиливать и сказки сказывать было ни к чему.

Через час мы с ним были в больнице. Удивлённые, несколько испуганные, но всё-таки радостные глаза Иры наполнились слезинками. Отец молча протянул ей платочек.

Эх вы, Ромео и Джульетта, – грустно улыбнулся он. – Я всё понимаю. Но, как говорится, всё можно, если осторожно. А вы – увы… Но что поделаешь, если дело сделано. От ошибок никто не застрахован, но вот исправлять их надо по-человечески. Что день грядущий вам несёт – это ваше дело, всё от вас зависит. Необходимо сделать так, чтобы мама ничего не узнала.

Я с огромным уважением смотрел на умудрённого жизнью современного отца, и казалось, что с этого момента наш союз троих скреплён не только взаимопониманием и посвящением в некое таинство, но и родственными связями.

Но именно по-родственному отец Иры раскрыл тайну об аборте своей сестре, которая проницательным чутьём опытной женщины заподозрила неладное с племянницей. Рассказал, взяв с неё слово: его жене – ни слова. Слово она сдержала, ведь тоже бережно относилась к чувствительному сердцу жены родного брата. Но на правах любящей и заботливой тёти воспылала праведным гневом к подлому соблазнителю невинной племянницы, столь дорогой её одинокому сердцу. Гнев трансформировала в решительные действия. Она обратилась к секретарю парторганизации моего факультета Веберу, по совместительству своего хорошего знакомого, и потребовала рассмотреть вопрос о моём аморальном поведении, несовместимом с моральным обликом советского студента, а уж тем более – завтрашнего воспитателя подрастающего поколения.

Имею основания предположить, что данный компромат на меня Вебер принял с радостью и облегчением – требования одного из восседавших на вершине местной власти строго разобраться с неуправляемым и зарвавшимся студентом Костюковым замучили его. Но оснований для обуздания и наказания не было. Тем более, что о нависшем надо мной Дамокловым мечом по «просьбе» высокопоставленного чиновника местного разлива, я был проинформирован.

А причиной стала вполне заслуженная «двойка» за четверть его сыну, ученику десятой школы, в которой я вёл уроки физкультуры. Малый был наглый и нахрапистый, как танк. Прямо-таки «Тигр» – нипочём ему были под толстой бронёй влиятельного папаши самые эффективные и прогрессивные педагогические методы воздействия. Он их, да и учителей, просто игнорировал. На уроки физкультуры не ходил, а если и появлялся, то дурака валял. На моё предостережение о грозящей итоговой «двойке» он ехидно ухмыльнулся: «Никуда не денешься, всё равно поставишь, как минимум, «четвёрку».

Я еле сдержался, иначе проигнорировал бы железобетонную заповедь советского педагога: никакого физического воздействия на учеников! Но пацан всё-таки почувствовал, что я не собираюсь с ним в бирюльки играть, и, судя по всему, пожаловался папаше. Ведь неспроста на следующий день ко мне подошёл завуч, который относился ко мне по-отцовски. Обняв за плечи, как-то робко, будто отбывая повинность, посоветовал не заострял отношения с «этим ничтожным отпрыском ничтожества в погонах».

Понимаешь, Славик, жизнь пошла непонятная. Вот и приходится… Подумай хорошенько, – посоветовал он напоследок.

Когда зарвавшемуся парнишке за демонстративный бег трусцой во время зачётного бега на шестьдесят метров я поставил в журнал ещё одну «двойку», он решил натравить на меня чужие кулаки. Об этом меня под грифом «Совершенно секретно» предупредили его одноклассники. И в нужное время в нужном месте перед поджидающими меня крутыми ребятами я появился в сопровождении инфизофцев. Этого было достаточно, чтобы не нарушить вечернюю тишину.

На следующий день я завёл «заказчика» в коптёрку. Видя его испуганные глаза, снисходительно улыбнулся:

Ну что, юный мститель, мир? Времени в обрез, исправлять двойки пора.

Всё равно не поставишь! – с вызовом ответил он. – Не таким ещё рога обламывали.

– И всё чужими руками?

Он, кинув на меня злой взгляд, выбежал.

Несмотря ни на добрые дружеские советы, ни на административный нажим типа «Учитель в школе должен учить, а не двойки ставить!», я был непреклонен. Говоря проще и по сути конфликта, упёрся рогом на своём.

Казалось бы, что общего между «двойкой» и абортом? Эх, как мало мы знаем о жизни! Стократ прав стомудрый Конфуций, который отрицал свою многоучённость, скромно заявляя, что он лишь связывает всё воедино.

И вот с подачи Вебера такое уж «связывание» началось на комсомольском собрании факультета, что куда уж там Конфуцию и «разным прочим шведам». С огнедышащей партийной страстью Троцкого* и по методике Вышинского**, Вебер обличил меня во всех грехах, коими неизлечимо больна молодёжь загнивающего капитализма. Соответственно, моя аморальность – диверсия против нравственных устоев нашего общества. А моё пребывание в комсомоле – мина замедленного действия. И её нужно обезвредить. На все попытки высказаться в защиту и оправдание меня он мгновенно отвечал мощным сокрушительным ударом: «Значит, и вы такие же! Придётся разобраться с вами!»

Меня исключили из комсомола. А это – прощай, институт. Отчислен. Без права поступления в педвузы. Ну и, конечно, о преподавании в школе не могло быть и речи. Тем более, что школе нужны учителя, которые не «двойки» ставят, а обязаны лишь учить, учить и ещё раз учить. И непременно должны постоянно быть начеку, дабы, чего доброго, какой-то оказии с рогами не произошло. Чтобы не влипнуть в критическую ситуацию необходимости выбора: быть рогатым или безрогим? Из каких двух бед беда беднее?

Не моя вина, что несколько непонятно изъясняюсь. Что поделаешь, жизнь непонятная пошла. И это все прекрасно понимают.

Итак, я оказался у разбитого корыта. После аборта Ирины наши чувства постепенно угасли. И как-то сами по себе возобновились отношения с Люсей. Неужто, как говориться, рука судьбы тихо-мирно отдалила меня и Иру друг от друга, определив нам статус бывших любовников и нынешних просто хорошо знакомых. Да нет, всё более убеждался я (а может, убеждал себя?), нечто громоздкое и беспардонное влезло в наши отношения, исковеркав, изгадив их. А может, я просто ищу оправдание своему малодушию? Не знаю. Но почему-то до сих пор щемит сердце при воспоминании о бегущей по волнам моих юношеских желаний и убежавшей от меня Ирине.

А в тот день, 16 апреля 1962 года – вот тебе и годовщина нашей первой близости с Ириной, возрадуйся! – я тупо уставился на запись в трудовой книжке: «Освободить от работы в школе № 10 г. Красноярска», не в силах уразуметь, как эту странную запись можно истолковать. Казалось, весь мир, скорчив уничижительную гримасу Вебера, орал: «Освободить!» Я чувствовал себя никому не нужным, отвергнутым всеми. Хотелось куда убежать, исчезнуть, раствориться, зарыться с головой в сено, оказаться на необитаемом острове.

Мысль об острове была подобна электрическому разряду. Золушка! Как же я забыл о ней! Даёшь необитаемый остров за Полярным кругом! Быстро одевшись, я поспешил к ней. Благо, что запомнил её дом.

Мы познакомились зимой у доски объявлений, приглашающих советскую молодёжь на ударные комсомольские стройки. «Наша цель – коммунизм! И его возводить молодым!» Поразили нежные и очень правильные черты её лица, украшенного большими лучистыми глазами.

И в какое королевство и на какой бал собирается Золушка? – полюбопытствовал я.

За Полярный круг, – просто и непосредственно, будто мы сто лет знакомы, ответила она. Я пригласил её в кафе. Она всё более поражала своей непосредственностью, которая по меркам прагматичных людей свойственна натурам не от мира сего. И в то же время, она не была лишена всё той же прагматичности. Золушка твёрдо решила поработать несколько лет на метеостанции. Но вот никак не может найти напарника. Даже на правах мужа.

Подойдём друг другу – так и останемся мужем и женой. Нет – поделим денежки и разбежимся, – излагала она свой план. – Жить там можно. Что нужно – с самолёта сбросят. А работы-то – три раза в сутки температуру замерить, скорость и направление ветра определить. И по рации передать.

Да такой жизни без запрета на яблоки Адам и Ева позавидуют! А моя кандидатура подойдёт?

Её пристальный взгляд смыл с моего лица маску балагура.

Подошла бы. Для меня. Но не для жизни отшельником. Твое предназначение – быть публичным человеком. Без постоянного общения – ты как рыба без воды.

Вот тебе и наивная Золушка! Она всё больше приятно поражала меня. И привлекала. Да и я вызывал у неё симпатию. На прощанье она сказала:

Если вдруг надумаешь разделить со мной полярные ночи – пожалуйста. Ведь Робинзоном не рождаются, им становятся.

Поглощённый воспоминанием и смакуя прелести жизни Адама с Евой на райском острове, я незаметно для самого себя оказался у двери Золушки. Её открыла пожилая женщина, подозрительно уставившись на меня.

Извините, здесь живёт… – выдавил я из себя и проглотил язык. Чёрт! Я ведь не знал имени Золушки! В моём словесном портрете Золушки женщина – спасибо ей за терпение – наконец узнала свою дочь.

Нет её. Улетела к белым медведям, – ответила она, будто ушатом ледяной воды обдала. Я окончательно сник. А ведь права Золушка насчёт Робинзона. Им действительно становятся. Вот и я стал Робинзоном. Робинзоном среди людей.

Вечером я был на телеграфе. Едва не забыл, что должны звонить из Ровно.

У тебя всё нормально, Славик? – через тысячи километром долетел до меня встревоженный голос мамы. – Что-то сердце у меня неспокойное. Да и сон бабушке нехороший приснился...

Всё нормально, не волнуйся, мамочка, –бодрым голосом заверил я. Но вот перед отцовским «только честно, сынок» не устоял, сбивчиво рассказал о случившемся. Его ответ был краток:

– Я всё понял. Жди меня.

Вскоре он прилетел.

– Собирай вещи, забирай Люсю и – вперёд. К маме.


С Ириной мы встретились через лет двадцать. Летел на Крайний Север с пересадкой в Красноярске. В моём распоряжении был почти день, и я поехал в пединститут: авось там кое-что узнаю об Ирине. Результат превзошёл ожидания: доктор наук Ирина Васильевна преподавала в данном вузе.

Встреча была трогательной. О прошлом почти не говорили. Так, о птичках, о пернатых. В основном: «Как ты?», «А ты как?». И молчали. Ведь встречаются люди, которым вместе даже помолчать приятно. И почему-то расходятся.

Ирина всё-таки вернулась в прошлое. В наше прошлое:

А ведь я хотела придти на то комсомольское собрание. Очень хотела. Ведь ты ни в чём не виноват. Но сердце мамы пожалела. А вот своё…

Я медленно шёл по обласканному золотом осени городу. Я плыл по волнам памяти под парусами щемящей нежной грусти.

__

*Тро́цкий Лев Дави́дович (Бронштейн Лейба Давидович; 18791940) – деятель международного рабочего и коммунистического движения, теоретик марксизма, идеолог троцкизма. Один из организаторов Октябрьской революции 1917 г. и один из создателей Красной армии. Искусный оратор.

**Выши́нский Андре́й Януа́рьевич (18831954) – советский государственный деятель. Будучи Официальный обвинитель на сталинских политических процессах 1930-х годов.





Ирония судьбы, или с тяжёлым паром!


аНОнСИКИ


Все мои благие намерения пали смертью храбрых у неприступных стен Люсиного молчания.


♦ …пытливый ум и жаждущая свершений душа влюблёно всматривались сквозь распахнутые окошки книг в соблазнительно бурлящую жизнь.


♦ – И не смей омрачать свою голову глупыми мыслями! Денег будет больше, чем газетной бумаги в твоей квартире!


Потенциальная тёща готова была грудью броситься на амбразуру или под танк, будь таковы во дворе. Но во дворе была лишь соседка…


Если женщина возомнила себя Екатериной Второй, то даже мужчина-подкаблучник вынужденно превратится в Емельяна Пугачёва.


♦ – Чтоб ноги твоей на моих похоронах не было! – с плеча рубанул он непокорной, восставшей против его родительской воли дочери.


Все идеи, идеалы, принципы, не пропущенные через сердце и не благословенные им, – уродливы и разрушительны по своей сути.


...и мой оптимизм новоиспечённого мужа испуганно съёжился.


Ведь ничто так не разрушает союз двоих, как неоправданная уверенность женщины в своей миссии созидателя супружеской жизни только по лишь ей ведомым законам и правилам.


Но как можно понять женщину неопределённых желаний и порывов, не способную понимать себя?


♦ – Ты сам видел, как у меня за какие-то доли секунды менялось поведение, и я могла измениться до неузнаваемости. К сожалению, я не могу собой управлять.


Но тот, чьи струны сердца пронзили по горизонтали реалии жизни и, прикипев к грифу гитары, набатно зазвучали, наполняя бунтарским духом миллионы сограждан, устремившимся по вертикали ввысь, оказался вне зоны возвышенных устремлений романтической красавицы.


Знал бы, что так упаду, другую женщину подстелил бы.


Встреча Нового год для меня завершилась на… кладбище. Встретил же его в роддоме.


Но девушка оказалась симпатичной, миленькой – и в моей любвеобильной душе и ей нашлось место. Но со временем оно стало почётным.


Беременная? Значит, так тому и быть. Соответственно, у нас будет ребёнок. И всё будет нормально, ведь ветер дует в наши паруса, а впереди нас ждут моря-океаны.


Женщины прощают измену легче, чем мужчины. Измена женщины – это удар, нанесённый именно изменницей. Женщина же в измене мужчины видит прежде всего победу соперницы, поэтому возвращение провинившегося ловеласа для неё – своеобразный реванш.


То ли этот забор-пила ограждал психбольницу от цивилизованной российской глубинки, то ли наоборот. Да и контингент психушки – то ли нормальные здоровые люди, запрятанные сюда системой за их бунтарство против системы, то ли натуральные психи, утративших с бунтарским духом человеческий облик. И в этом отрезанном забором-пилой от нормальной жизни загоне изнывала, томилась та, которая вошла в мою жизнь очаровательной Колдуньей?..


Сижу, жую, по сторонам гляжу, и вдруг чьи-то женские ручки закрывают мне глаза. Угадывать не рискнул, ведь всех не упомнишь, а оконфузиться нежелательно.


♦ …непроизвольно законсервировала свои природой данные женские достоинства «до лучших времён». И позабыла о гарантийном сроке хранения.


Прохожие с большим удивлением глазели на почти (спасибо плавкам) голого молодого человека, нёсшего на руках завёрнутую в махровую простыню молодую женщину. Их более интересовало, голая она или не голая, нежели что с ней случилось.


♦ …ощущать в своих руках не только отданное тебе тело любимой женщины, но всей сущностью своей впитывать её любовь и доверие. И чувствовать ответственность за этот бесценный дар.


До свадьбы он поклялся всю жизнь носить её на руках. Слово держал – всю последующую жизнь он поносѝл её почём зря. Жена ответила той же монетой. Да так рьяно принялись поносѝть друг дружку, что их начало понóсить».


Володя долго просил-умолял её простить его за всё то, чего сам не знал, и забрать заявление. Когда «клиент дозрел», жена забрала официальное заявление, получив неофициальное право повелевать муженьком.


Супружеская жизнь – это злая ирония судьбы с тяжёлым паром от испарения досвадебного тумана.


вот-вот должно было родиться другое «я». А может, это возвращение меня, блудного сына, к самому себе?


Умывайся утренней росой, а не горестной слезой

«Ах, эти танцы!» – неоднократно восклицал я в период совместной жизни с Люсей. Восклицал то с восторгом, умилённый нашими отношениями, то чуть ли не с отчаянным воплем души, понимая, что наша супружеская ладья обречена разбиться о скалы отчуждённости. И если в первом случае я воспринимал те танцы как подарок небес, то во втором – как злой рок. Со временем, правда, угомонился, приняв житейскую горькую пилюлю «Чему быть – того не миновать» и запив её философской сентенцией «Всё будет так, как должно быть, даже, если будет иначе».

На танцах мы и познакомились с Люсей. Ничего в том удивительного нет, ведь на них чаще всего и знакомились молодые люди. Удивительно другое. Выбрав партнёршу и подойдя к ней, я почему-то в самый последний момент «вслепую» пригласил её подругу – она стояла спиной к танцплощадке, и её лица я не видел. Это и была Люся. Если сказать, что пригласил, увидел, обалдел – неправду сказать. Но девушка оказалась симпатичной, миленькой – и в моей обалденно любвеобильной душе и ей нашлось место. Но со временем оно стало почётным. Может, не таким уж и почётным, но Люся мне нравилась всё больше и больше. В какой-то мере этому способствовали и друзья-приятели, одобряя мой выбор. А Владислав Дворжецкий со свойственной ему прямотой признался: «Если бы мы не были друзьями – увёл бы от тебя Люсю». А что, будущий генерал Хлудов увёл бы таки.

«Ах, ну почему всё-таки не увёл!» – сожалел я иногда. «Ах, как признателен тебе, Владик, что ты не сделал этого!» – отдавала честь генералу Хлудову моя душа в минуты умиления Люсей.

После знакомства на танцах мы встречались не столь часто. Всё как-то обычно и привычно. За исключением её пощёчины на мой первый поцелуй, за которой последовала пулемётная очередь перестука каблучков, прикрывающая бегство возмущённой девушки. «Температура» нашего общения если и повышалась, то незначительно, что предвещало безболезненное расставание с приобретением статуса «просто хорошие знакомые».

Видимо, так оно и было б, если бы не Марина Влади. Её Колдунья в одноимённом фильме околдовала всех. Героиню французской актрисы с русскою душою я воспринял как прорыв естественной красоты Женщины на советский киноэкран, нафаршированный мужеподобными передовыми труженицами, чья женственность стала жертвой трудового энтузиазма, возведённого на общегосударственном уровне едва ли в единый, диктаторский критерий «конкурсов красоты».

Итак, золотой осенью 1958 года в Центральном кинотеатре Омска я во второй раз наслаждался Колдуньей. Лишь начался фильм, как чей-то мягкий голос за моей спиной попросил убрать голову. Убрал, но от Колдуньи я вновь «потерял голову» – она вернулась в прежнее положение. И тотчас слышу:

Славик, ну убери же голову! Ничего не видно!

Оглядываюсь – Люся! Так и пришлось весь сеанс сидеть со склонённой набок головой, преклонённой пред величественной красотой Колдуньи. И удивительные, почти мистические вещи происходили со мной. Я как бы оказался между двух колдуний. Смотрю на экран – и невольно вижу Люсю. А сидящую за моей спиной девушку Люсю воспринимаю как Колдунью, излучающей соблазнительную красоту Марины Влади. Лишь стоило мне отдать предпочтенье экранной Колдунье-Марине, как тотчас мягкая рука реальной Колдуньи-Люси отводила мою голову в сторону.

С годами этот эпизод с моей мешающей Люсе головой в моменты супружеского напряжения воспринимался мною почти символично, ибо Люся исходила преимущественно из того, что удобно ей, что соответствовало её представлению и пониманию. Не вкладывается что-то в её персональное проскрутово ложе – убери голову! Без каких либо объяснений, но с недовольным выражением лица: «Это уж слишком!» А что уж слишком – догадайся, Славик, сам. А прозвучала эта фраза из уст Люси после просмотра всё той же «Колдуньи», когда спросил, какое впечатление произвёл на неё фильм.

Интересный, конечно, – неопределённо ответила она и добавила с нотками претензий: – Но уж слишком.

Что она подразумевала под этим «уж слишком», я не уточнял, ибо попросту не обратил внимания, очарованный колдуньями. Да и был уж слишком наивен и беспечен. Но не уж чрезмерно я придирчив и умён запоздалым умом сейчас, на склоне лет?

Люся училась в медучилище, и я в медучилище –коллеги. Правда, вскоре я сменил белый халат на спортивный костюм – стал преподавателем физвоспитания Омского мукомельно-элеваторного техникума. Люся жила в общежитии, я снимал комнату. В деньгах особой проблемы не было. Работал, подрабатывал, в картишки везло. Да и родители сыночка не забывали. Как-то само по себе в наши отношения вошло осознание того, что мы – вместе. Казалось, так было, есть и будет всегда. А будничная проза, определённые неудобства – мелочь. Так стоит ли размениваться по мелочам? Мы были молоды, сладко-ветренны, мечтательны, беспечны. Одним словом, мы с Люсей жили – не тужили, в кино ходили, театр посещали, концерты не пропускали, в ресторанах отдохнуть себе позволяли, мимо прочих утех не проходили. Пользуясь малейшим удобным случаем, предавались любовным утехам.

Всё складывалось удачно, всё шло, как по маслу. Правда, от его излишества можно и поскользнуться. Да и не всегда коту маслице. Но об этом и не думал – не видел на то оснований. Так зачем, как часто любил повторять мой приятелель-пофиговист, понапрасну бегать по крыше и поднимать пыль? Я ощущал себя подобно яхтсмену, удачно оседлавшему ветер. Всё, что происходило, был уверен, так и должно быть.

Наверное, именно поэтому беременность Люси я воспринял без эмоционального всплеска. Беременная? Значит, так тому и быть. Соответственно, у нас будет ребёнок. И всё будет нормально, ведь ветер дует в наши паруса, а впереди нас ждут моря-океаны. Так зачем бегать по крыше и поднимать пыль? Тем более, когда тебе восемнадцать лет.

Но в этой уверенности в преподнесённом мне судьбой «всёнормальности» и была моя ошибка. Ведь внешнее безразличие мужчины, этакое ни «да», ни «нет» беременная женщина воспринимает однозначно: не только нежелание соблазнителя взваливать на себя ответственность и обузу отцовства, но и намерение порвать отношения. Это тяжело переносить женщине, особенно незамужней. Обида, страх, опасение, предчувствие мытарств матери-одиночки – вот неполный увядший букет для соблазнённой и покинутой восемнадцатилетним ветрогоном.

Люся ничего не требовала, не выясняла отношений, ни в чём не упрекала меня, не предъявляла претензий, заливаясь слезами и заломив руки от осознания тупиковой ситуации. Беременность Люся восприняла как должное, как закономерный итог беспечных любовных утех. Почти, как и я. Мол, всё идёт так, как и должно быть. Но с весьма существенной разницей: любовь – одна на двоих, но проблемы – порознь каждому. Из-за моей внешней беспечности Люся не чувствовала во мне столь необходимого в таких случаях для женщины мужского плеча, душевного такта и повышенной чуткости. Я невольно подталкивал её к осознанию того, что спасение утопающих – дело самих утопающих. Будто спрятавшись в себя и забаррикадировавшись молчанием, она была спокойна. Внешне. Зачем поднимать пыль на крыше? Да и бесполезно, когда необходимо самому решать свои проблемы. Без суеты и беготни, без надежды на помощь извне.

Завтра отвезёшь меня в роддом, – полной неожиданностью прозвучала для меня просьба Люси. Ничего не объяснив, она ушла в ванную, оставив меня наедине с «Почему?». Беременность проходила нормально, без малейших жалоб Люси. И вдруг, на шестом месяце, – в роддом? Хотел расспросить, что, как и почему, но вернулась Люсина подруга, у которой нашла временное пристанище мать моего будущего ребёнка.

Привет, папаша! – бросила она с порога, сделав нажим на второе слово. И не поймёшь, то ли с иронией, то ли с упрёком, то ли просто с подковыркой, которой не лишала себя удовольствия потешить при малейшем случае. Эх, знать бы мне тогда, какую закавыку уготовила эта подруга мне и Люсе…

На следующий день я вновь был у Люси.

– Беги за машиной. Вроде, началось…

Никогда ни до, ни после не имел проблем с такси, а тут, как назло, – нет! Хоть волком вой. Наконец поймал. Не знаю, не будь этой дьявольской задержки с такси, может, всё закончилось бы нормально. А может, всё произошло так, как и должно было быть, даже если не должно было так быть.

Лишь сели в машину, как у Люси отошли воды. На заднем сидении она и родила. Мальчика. Всё – как в тумане. Лишь помню сверлящее мозг удивление: «Ну почему ребёнок не кричит? Он родился, он должен кричать!» Лишь после дошло, что ребёнок не мог кричать – он родился мёртвым.

Почему так произошло, Люся объяснила кратко: хотела избавиться от ребёнка.

– Зачем? Почему? – наседал я на неё.

А ты сам подумай, почему, – спокойно, но твёрдо отрезала она, что прозвучало приговором мне, окончательным и обжалованию не подлежащим.

Прости, Люся, – запоздалое раскаяние было искренним. А моя вина заключалась в моём легкомысленном убеждении во «всёнормальности», которую Люся вполне закономерно приняла за моё безразличие к ней и будущему ребёнку. Хотел, было, объясниться.

Не надо, Славик. Чего уж там. Что случилось – того не вернуть, – мягко прервала Люся. Казалось, ещё мгновенье, и вслед за горькой улыбкой она, как тогда, во время просмотра «Колдуньи», попросит меня убрать голову, мешающую ей погружаться в пленительную кинолюбовь на экране. На сей раз Люся видела совсем другое «кино», сценаристом, режиссёром и главной героиней была она сама, что восприняла как предназначение судьбы. Поэтому – убери голову, Славик. И в тот момент, у постели обессиленной Люси, я готов был сделать послушной во всём свою провинившуюся голову. Это тонко почувствовала Люся, поэтому и снизошла до великодушного прощения меня. И объяснения причины выкидыша – искусственно вызванные преждевременные роды. Роль акушерки взяла на себя приютившая Люсю подруга.

То ли Люся уговорила её, то ли наоборот – я так и не узнал. Но, как говорится, от перестановки слагаемых сумма не меняется. К тому же, кто бы и как не советовал, выбор не за советчиком. В принципе, обращение за советом – не что иное, как желание услышать одобрение уже принятому решению. Я же после курьёзного случая навсегда распрощался с ролью советчика. Один приятель, в очередной раз пребывая в гражданском браке, в очередной раз изливал мне душу, что «всё не то и не так». А как – и сам не знал. Его мечущаяся душа частенько находила дружескую поддержку и понимание в объятиях Бахуса, воодушевлявшего его на, мягко говоря, неадекватные поступки из репертуара зайца во хмелю. Оскорблённая женщина реагировала на них вполне адекватно – с вещами на выход, дорогуша! Выйдя из запоя, «дорогуша» опять с теми же вещами возвращался к той же женщине. Когда же он вновь заныл мне ту же песнь, я раздражённо отбрил его: не можешь и не хочешь жить с ней нормально – не живи, не мучай себя и, прежде всего, её. Да и мне мозги не компостируй.

Каково было моё изумление, когда вскоре эта женщина яростно обвинила меня в том, что я подговариваю её непутёвого сожителя распрощаться с ней. Утешил себя тем, что её «визит вежливости» ещё раз подтвердил моё убеждение: женщина – это неразгаданная загадка.

Когда же я «выписал» приятелю и потребовал объясниться, то он ошарашил меня похлеще его боевой подруги: «Но ведь ты же сам сказал, чтобы я бросил её!» Комментарии излишни, но, уважаемый читатель, прими мой совет: избегай роли советчика.

После потери ребёнка наши отношения с Люсей не оборвались, не привели к каким-то разительным переменам, но стали приземленными, буднично-привычными, эмоционально постными. Мы это чувствовали оба, но не могли или не хотели изменить всё к лучшему, вернуть былую свежесть и приподнятость. Мы не могли понять, что с нами происходит. Да и не стремились понять. Нас всё более устраивало своеобразное табу не только на выяснение отношений, но и на высказывание своих замечаний, претензий, пожеланий. Казалось бы, это даже очень хорошо, ведь в таком случае предполагается понимание друг друга без слов – чем не идеальный союз мужчины и женщины! Но наши отношения с годами всё более напоминали шахматные баталии. Молча сделает ход Люся, ответный – за мной. Почему именно тот или иной ход, что за ним может последовать и какой предпринять ответный ход – думай, Федя, думай. А думать, понимать и предвидеть комбинацию соперника становилось всё сложнее. Хотя бы по той простой причине, что наши «шахматные школы» разительно отличались.

Эти шахматные баталии начнутся позже, но склонность к ним и запрограммированность на них проявились уже в начале нашего совместного тернистого пути, о чём мы даже и не подозревали. Как и о том, что любая, поначалу даже безобидная игра, разжигает дух соперничества. А в супружеских играх – злой дух разрушения. В принципе, моё «безразличие» к беременности Люси и было воспринято ею как первый ход, на который она ответила избавлением ребёнка. Причины его смерти стали зачатием губительного вируса, вызвавшего «шахматную болезнь».

Скажем, делаю ход: сообщаю Люсе, что удалось пригласить натурщиц изо Львова. Выслушала молча, ни слова в ответ. Но на приезд львовянок ответила таким «ходом коня», что вся моя королевская рать оказалась под угрозой полного разгрома.

А каким своеобразием ходов отличалась Люся, наслушавшись небылиц о моём разврате с голыми девицами под прикрытием фотоискусства!.. Понимал и сочувствовал ей. Даже попытался взять тайм-аут в нашей игре и успокоить Люсю, что это – моя работа. Тщетно. Все мои благие намерения пали смертью храбрых у неприступных стен Люсиного молчания.

Бить себя в грудь, что я был верным супругом и кроме Люси ни одной женщины не знал и знать не хотел – это рассмешить не только курей, но и «ножки Буша». Но и сказки сказывать о доблестных любовных похождениях – это переплюнуть барона Мюнхгаузена. А то, что они участились после осознания мною несостоятельности и неизбежного печального финала «супружеских шахмат» – отрицать не смею.

Знала ли об этом Люся? Безусловно. Она таким меня и приняла. Ведь прекрасно знала мои амурные грехи, приведшие к вынужденному выезду из Красноярска. Но всё-таки последовала вслед за мной, бросив третий курс мединститута.

Ещё тогда заметил, что женщины прощают измену легче, чем мужчины. Но лишь заметил. Сейчас же смею предположить, что для мужчины измена женщины – это удар, нанесённый именно изменницей. Женщина же в измене мужчины видит прежде всего победу соперницы, поэтому возвращение провинившегося ловеласа для неё – своеобразный реванш. Но большинство женщин на этом не останавливаются. Возвращение «блудного сына» они встречают уж никак не с хлебом-солью и распростёртыми объятиями. Удовлетворившись реваншем, при малейшем удобном случае изощрённо требуют от изменника сатисфакции, оставляя за собой право первого выстрела, переходящего в длительный беспорядочный обстрел.

У меня не было особого желания продолжать игру. Потребность тихо-мирно делать своё дело и жить своей жизнью усиливалась. Именно тогда я вынужден был согласиться с доселе не раз услышанным, что супружеская жизнь для творческого человека – не просто супружеские узы. Они подобны цепям. Особенно остро и болезненно это чувствуешь, когда их то пренебрежительный, то осуждающий перезвон вторгается в твой мир, наполненный пленительным созвучием души, сердца и мыслей в полёте вдохновения.

Подтолкнуло меня к такому «кучерявому» умозаключению воспоминание о московской однокомнатной квартире известного искусствоведа. Почти крохотная, она была заставлена книгами, альбомами и всем тем, что должно было быть постоянно под рукой, как он сам говорил. При виде этого мини-склада мне стало как-то не по себе: как этот человек почти с мировым именем и вряд ли перебивающийся с хлеба на воду, может не то что работать, а жить в таких условиях. Мне стало искренне жаль его. Неужто он совсем не чувствует себя заживо погребённым, сознательно отказавшись от всех прелестей столичной жизни, соблазнительно бурлящей за зашторенным окном.

Но после часа общения с этим «живым трупом», как скоропалительно я охарактеризовал его, я был очарован им. Особенно тем огромным миром, в котором он жил и который жил в нём. Мир, благословивший его пытливый ум и жаждущую свершений душу влюблёно всматриваться сквозь распахнутые окошки книг в действительно соблазнительно бурлящую жизнь и воспевать её красоту и величие. Мир, в котором ему было тесно от избытка чувств и мыслей, и в котором он был по-настоящему счастлив. Целеустремлённость, продиктованная внутренней потребностью, – не это ли дорога к счастью? Целеустремлённость, которую не могут понять те, кто тщетно пытается ухватиться за хвост птицы счастья, даже не представляя, какая она, да и не ведая, есть ли она вообще. Почти «хочу то, не знаю что». А посему их сказочные фантазии-желания превращаются в прозаические капризы. Как следствие – бег на месте. В лучшем случае. В худшем – бег по лестнице, бегущей вниз.

Раззнакомившись с искусствоведом поближе, узнал довольно таки прозаическую подоплёку его жизни. Коренной москвич из семьи интеллигентов сызмальства увлёкся искусством. Женился на «лимитчице», робко переступившей порог трёхкомнатной квартиры в доме сталинской постройки в центре Москвы. Освоившись и почувствовав вкус «столичной дамы», законная супруга начала на свой манер «лимитировать» муженька так, что тот решил за благо найти пристанище в однокомнатной «хрущёвке».

Весьма неприятно было поначалу чувствовать себя в звании «натурального лоха», каким попотчевали меня друзья, но – жив Курилка! – разоткровенничался искусствовед. – Но вскоре, чем тоже многих удивил, я почувствовал себя весьма и весьма комфортно. Да, человеку нужны, необходимы квадратные метры жилплощади. Но не в их количестве суть. И на квадратном метре можно создать свой мир, свою жизнь. И поверьте мне, мой юный друг, что я создал его. Смею надеяться, Вячеслав, что ты меня прекрасно поймёшь и не примешь мой экспромт-монолог как самооправдание меркантильного погорельца. Ведь ты тоже…

Какой я «тоже», он воспроизвёл пластикой – прижал ладони к своей груди и вразлёт вскинул руки вверх.

Это «тоже» я интерпретировал в Збараже, живя с Люсей. Дабы прекратить её посягательства на свой ещё зыбкий мир, я со словами «Так дальше жить невозможно!» перебазировался в гостиницу. Новый год встретил вне круга семьи, горький привкус чего чувствовался даже в сладком шампанском. А на рождественский вечер я вернулся домой.

Вообще наша жизнь с Люсей была скачкообразной. То приливы, то отливы. И как бы мы не пытались упорядочить их, но всё более становилось очевидным, что они нам не подвластны. Отлив – так дальше жить невозможно. Прилив – попробуем начать всё с чистого листа. И много раз пробовали, но, увы, каждый раз на разных языках начинали тот лист. Не говоря уж о том, что предпочитали разные жанры. И отказываться каждому от своего у нас не было желания. А ведь каждый жанр имеет свои законы, правила и прочьи штучки-дрючки.

Но может, наша судьба решила на мне и Люсе провести эксперимент соединения разных жанров? Ведь существует и своих почитателей имеет трагикомедия. Если это так, то отдаю должное судьбе за её деликатность – проводила эксперимент осторожно и постепенно. Путём приливов и отливов. Познакомились на танцах – прилив. Лишь только в будничной суете малость «отплыли» друг от друга – прилив с бегущей по волнам «Колдуньей». «Заплыли» с Люсей в беременность – отлив. Жестокий отлив. Может, это и был первый тревожный звоночек о бесперспективности эксперимента? Но упрямица-судьба не услышала его или попросту не обратила на него внимания. Как и в очередной прилив – наш с Люсей переезд к моим родителям в Ровно – на неожиданные и беспричинные слёзы Люси за праздничным столом по случаю нашего приезда. Эти слёзы – очень плохая примета, предупредила тогда бабушка и перекрестила меня. Почему плохая – не объяснила. Попросила позвать Люсю.

Умывайся утренней росой, а не горестной слезой, – трижды повторила бабушка и перекрестила Люсю.

Далёкому от религии и уж тем более от мистики, мне было просто интересно это бабушкино действо, но явно заинтриговала какая-то обеспокоенность в её глазах. Это меня несколько насторожило, ведь бабушка обладала даром предчувствия. На мои расспросы, почему неожиданные слёзы – плохая примета и что плохое может случиться, она ответила довольно загадочно:

Пусть сердце твоей избранницы не лениться радоваться Божьему миру.

– Ничего не понимаю.

И дай Бог, чтобы не предстало надобности понять.

Но понять всё-таки пришлось. После окончательного отлива.

Неужели всё-таки в наших судьбах «всё будет так, как должно быть, даже если будет иначе»? А ведь после прерванной беременности, казалось бы, всё должно было быть не так, как должно было быть. Люся окончила училище и получила направление в Красноярский край в Тинскую психбольницу. Я приезжал к ней. Вросшие в землю деревянные дома с постоянно закрытыми ставнями и деревянными заборами, деревянные тротуары. Но особенно тягостное впечатление произвёл высоченный забор из сосновых бревен с заострёнными «под карандаш» верхушками, похожими на зубья заржавелой пилы. То ли этот забор ограждал психбольницу от цивилизованной российской глубинки, то ли наоборот. Да и контингент психушки – то ли нормальные здоровые люди, запрятанные сюда системой за их бунтарство против системы, то ли натуральные психи, утративших с бунтарским духом человеческий облик. И в этом отрезанном забором-пилой от нормальной жизни загоне изнывала, томилась та, которая вошла в мою жизнь очаровательной Колдуньей? Но что я могу сделать? Разве что посочувствовать и пожалеть её.

Я не могу здесь больше, – плакала Люся. – Забери меня отсюда. Придумай хоть что-нибудь, увези куда хочешь и как хочешь. Я на всё согласна. Но только забери меня, Славочка.

Я мог ответить лишь ещё большим сочувствием, оставив в себе самопрезрение за своё бессилие и свою тупую голову. Ведь, как часто я повторял, в жизни нет тупиков – есть тупые головы. Но тем не менее постарался успокоить её:

– Что-нибудь придумаем, малыш. Вот только обоснуюсь в Ровно…

– В Ровно? Это Украина?

– Да. Туда перевели отца. К себе он и мать зовут. Вот я и решил…

– Понятно, – почти прошептала Люся, уплывая из моих объятий.

Да всё будет нормально. Приземлюсь, раскручусь – и тебя позову в светлую украинскую даль. Я ведь родом из Украины, в Киеве родился.

– Понятно, – уже твёрдо повторила Люся. – Давай пить чай. Что-то холодно мне.

И впрямь повеяло холодком, что предшествовало началу отлива…

Но напрасно Люся засомневалась тогда. Она действительно вместе со мной оказалась в Ровно. Но не смею это считать лишь своей заслугой и без угрызения совести почитать себя настоящим джентльменом, умеющим держать слово. Тем более, что до переезда в Ровно она сама сумела вырваться из-за забора-пилы. Это более заслуга судьбы, по-джентльменски напомнившей мне об обязанности мужчин всё-таки хоть иногда быть джентльменами. Если не понимаешь или не приемлешь этого, то сама жизнь напомнит тебе доходчиво и жёстко: «За базар нужно отвечать». Как правило, при иных обстоятельствах. Что и произошло со мной в поезде, уносящим меня из Омска в Москву.

Получив приличные расчётные, настроив себя на благородное дело освобождения Колдуньи из колдобин российской глубинки, я вновь почувствовал себя баловнем фортуны. И с беспечной лёгкостью согласился сыграть в карты, предварительно оговорив условия. Выигрыш пошёл крупный. Вчистую обыгрывал соперника. Так нажми же, кондуктор, на тормоза! Но, увы, договор дороже денег, а посему за базар… И ответил я сполна, до сквозняка в карманах. Благо, что в «пистончике» на всякий пожарный случай была припрятана денежка.

Но деньги деньгами. Сегодня нет, завтра есть. Не этим был удручён. Проигрыш как бы охладил мой рыцарский настрой на освобождение Дамы сердца и поставил передо мною простенький вопрос: как именно? Ответа не было. Лишь издевательское хихиканье перестука колёс: «Тупик, тупик, тупик». Как-то оно будет, а чему быть – того не миновать, успокоил я себя.

А неминуемыми оказались требующие неотлагательных решений обычные житейские проблемы. Срочное устройство на любую работу, ибо не работаешь месяц – статья за тунеядство. Устроился в строительную бригаду. Театр строили. Так что и моя частичка труда вложена в областной очаг культуры, что подтверждается вдавленными в цемент буквами КВП (мои фамилия, имя, отчество) на фронтоне театра, за что получил причитающийся мне втык. Были курсы повышения квалификации при Львовском институте физкультуры и работа инструктором физкультуры на заводе строительных материалов. Но эпицентром моей ровенской жизни были фотография и спорт, спорт и фотография. Я стремился к вершинам физического совершенства и постижения красоты мира. Мечтал достичь их и верил в успех. Мечталось сладко, отчего воспоминания о прошлом лишь изредка посещали преисполненного оптимизма и надежд молодого человека.

Но первый фотокадр из архива памяти – Люся. Вспоминал с нежностью и благодарностью. Но всё-таки юлило во мне чувство вины перед ней, хотя, казалось, на то нет оснований, ибо никаких претензий ко мне она не имела. Или она их попросту спрятала за холодную стену молчания, замаскировав её предложением выпить горячего чая.

Поначалу я почти каждый день писал ей письма. Мысленно. Но до пера и бумаги дело не доходило – всё откладывал на после. Но когда был почти готов предаться эпистолярному жанру, до меня вдруг дошло, что у меня нет её адреса. Ну прямо таки «Девушка без адреса». Был такой фильм. А тут тебе – сплошное кино и немцы. Может, отправить письмо-разведчика по адресу Тинской психбольницы Красноярского края? Почти на деревню дедушке. Да и стоит ли? Ведь к тому времени я поставил перед собой конкретную цель: Красноярский институт физкультуры. Как трамплин к олимпийской славе.

Не знаю, какой трамплин выбрала Люся и каким она его представляла, но им послужил Красноярский мединститут, студенткой которого она стала. Ну как тут не поверишь в судьбу! Видимо, поразмыслив о чём-то своём, судьбоносном, и дав нам время для раздумий, она посчитала нужным свести нас вновь. И сделала это довольно прозаично – отправила нас в столовую перекусить.

Итак, сижу, жую, по сторонам гляжу, и вдруг чьи-то женские ручки закрывают мне глаза. Угадывать не рискнул, ведь всех не упомнишь, а оконфузиться нежелательно. Оглядываюсь – Люсенька! Ослепительно красива и прекрасна в этом очередном приливе судьбы-экспериментатора. Мы стали жить в гражданском браке. В нормальном – в Ровно.

Но увы, эксперимент не удался. Уж больно разными мы были. Я по своей натуре – грудь нараспашку. Предпочитаю жить интересно и азартно, с аппетитом жить, получая от этого удовольствие и удовлетворение. Мне претит ожидать от моря погоды. Будто руководство к действию, написал для меня Андре Моруа: «Я сам создаю и ясную погоду, и грозу – прежде всего в себе самом, но и вокруг себя тоже. Я оптимист, ибо считаю возможным что-то совершить на земле, улучшить свою собственную жизнь и – в более широком смысле – жизнь рода людского. Мой оптимизм покоится на вере в человеческую природу. Любить окружающих меня хороших людей, радоваться добру, достойно сносить зло – вот в чём мой оптимизм». Будто для меня звучит песня: «У природы нет плохой погоды, каждая погода – благодать».

Люся же очень домашний человек. Честь и хвала таким женщинам! Но каким они представляют себе свою обитель, из каких материалов и по какой технологии лепят семейное гнёздышко? Но самое главное, какую погоду предпочитают в нём? Между прочим, я так и не смог понять, какая погода в доме, которая по утверждению Ларисы Долиной важней всего, была Люсе по душе. Судя по тому, что она постоянно напевала «В нашем городе дождь, он идёт днём и ночью», можно было лишь догадываться о её метеорологических предпочтениях. А вот о её настроении можно было судить безошибочно. Этот песенный барометр всё чаще и чаще звучал в нашем доме как сигнал-предупреждение о скверном расположении духа хранительницы семейного очага.

Домашняя женщина, она и меня хотела сделать этаким домашним мальчиком-послушайчиком. Как соседа с первого этажа, которого Люся ставила мне в пример: настоящий муж-семьянин.

Парадокс, но таких образцово-показательных мужей сумасбродно требовательные жёны уж больно любят ставить в пример своим «неправильным» мужьям. Но почему-то не хотят видеть и признавать, что законные владельцы «идеальных» мужей относятся к ним крайне пренебрежительно и, как правило, в открытую находят бабью отдушину на стороне.

Добрая, милая, ласковая по натуре, красивая и обаятельная Люся из-за своего тщетного намерения переделать, перекроить, перешить меня на свой вкус и цвет и под своё понимание семейного благополучия и супружеского счастья непроизвольно законсервировала свои природой данные женские достоинства «до лучших времён». И позабыла о гарантийном сроке хранения.

Нет, я не избрал роль этакого постороннего наблюдателя с полномочиями судьи. Я пытался поначалу не только прекратить супружеские «шахматные баталии», которые угрожали обоюдным матом, но и, как говорится, сесть за стол переговоров. Но даже за круглым столом преобладали острые углы.

Скажем, Люся упрекала меня, что я по выходным пропадаю на работе, а вот сосед с первого этажа… Мои объяснения, что в эти дни наибольший приплыв клиентов и я просто обязан быть на рабочем месте, её не устраивали. И – снова «в нашем городе дождь». По той простой причине, что наши выходные дни из-за меня «не так, как у людей».

Но всё-таки было, было и «как у людей»! Ведь, как известно, «все счастливые семьи похожи друг на друга». Но не намерения ли каждого из супругов именно им данное совместное счастье «подогнать» под эту абстрактную «похожесть» на своё усмотрение и приводят к «непохожести»? Вот и получается, что «каждая несчастливая семья несчастлива по-своему», как гласит всё тот же авторитетный источник.

Мы были счастливы счастьем радости жизни, когда моя мечта плыть морями-океанами с Люсей-Колдуньей почти осуществилась – мы отправились в круиз на теплоходе «Тарас Шевченко». Непередаваемое впечатление от солнечного неба, солнечного теплохода, солнечного настроения, солнечного озарения душ. Но надобно ж такому случится, что во время проведения игрового конкурса массовик-затейник после оглашения, что на роль капитана команды «нужен обаятельный, красивый и неотразимый молодой человек», направился именно ко мне. Люся тотчас наступила мне на ногу: «Не высовывайся!». Однако я «высунулся», услыхав вослед: «Выскочка!». С призом победителя я вернулся к нашему столику.

Мне холодно, – прозвучала из уст Люси прелюдия к песне «В нашем городе дождь»…

По-моему, лишь однажды я видел переполненные счастьем глаза Люси как хранительницы семейного очага. Когда я приехал из Риги, куда нас с Володей Молчановым специально за детскими вещами откомандировали наши жёны. Для постсоветского поколения непосильно представить, что такое для советского человека изобилие прекрасных вещей при их общегосударственном хроническом дефиците. Как классический пример – обморок советской гражданки в немецком супермаркете при виде множества разнообразных колбас да ещё при отсутствии обозлённой длиннохвостой очереди.

Люся и доченьки Ирочка и Танечка были в неописуемом восторге от гостинцев. Нет, это не был восторг «шмуточниц» – это был всплеск радости от осознания того, что можно красиво, почти сказочно жить в этой не весьма неприглядной жизни и чувствовать себя принцессами. Что и привычное жилище может превратиться в сказочный дворец. Три принцессы обнимали, целовали меня под журчанье восторженного повизгивания. Я упоительно смотрел на этот импровизированный бал моих принцесс, пытаясь удержать не по-мужски подступившие слёзы. А может, это было как раз именно по-мужски. Как и истинно мужское чувство того, что от тебя, мужика, зависит и этот семейный бал, и как долго он продлится.

Ты куда? – спросила Люся, заметив, что я собираюсь уходить. – Сейчас пообедаем вместе. И наши наряды обмоем.

– Забегу на пару минут на работу. Гляну, что там и как.

Пару минут затянулись на несколько часов – работы накопилось предостаточно. Когда вернулся, моё семейство спало. На кухне меня ждал обед. Вышла Люся, молча присела рядышком.

– Подогреть? – спросила.

– Я не голоден. Иди ложись, замёрзнешь.

Она молча вышла. «В нашем городе дождь», – само по себе пропелось во мне…

И никогда мне не забыть своё «сумасшествие» на озере. Для Люси было залезть в воду – что первый раз с парашютом прыгнуть. Для меня же вода – что водка для алкаша. И вздумалось мне, чтоб хоть разок Люся себя русалкой почувствовала. Схватил её на руки – и в воду с ней. Кричит, пищит, орёт – орусалиться никак не желает. Но ничего страшного – откричалась, успокоилась, даже поплавала малость. Вынес её на берег – дрожит вся от холода. Укутал её в махровую простыню, подхватил на руки и закружился с ней. Обняла меня крепко за шею, смеётся звонко. И спросила неожиданно:

– А ты смог бы вот так, на руках меня до дому донести?

Попытка – не пытка, – сымитировал я голос Сталина. – Я правильно говорю, товарищ Берия?

– А всё-таки?

– «В поход! – воскликнул Дон-Кихот, и ослик двинулся вперёд».

На небольших улочках небольшого Збаража прохожие с большим удивлением глазели на почти (спасибо плавкам) голого молодого человека, нёсшего на руках завёрнутую в махровую простыню молодую женщину. Видимо, голую. Судя по их любопытным лицам, можно было смело утверждать: их более интересовало, голая она или не голая, нежели что с ней случилось.

Сумасшедший. Ох, Славка, какой ты сумасшедший, – не то причитала, не то подбадривала меня Люся, всё сильнее сжимая мою шею и счастливо улыбаясь. А сколько любви и доверия было в её глазах – десяти простыней не хватит! Господи, подумал я, не это ли самое главное для мужчины – ощущать в своих руках не только отданное тебе тело любимой женщины, но всей сущностью своей чувствовать, впитывать её любовь и доверие. И чувствовать ответственность за этот её бесценный дар.

Лишь только я внёс её домой, как мы тотчас упали на кровать. Надо полагать, от огромной усталости и нашего сумасшествия. От усталости непонимания и восхитительного сумасшествия, которое мы так редко позволяли себе…

Когда по волнам моей памяти по улочкам Збаража прошествуют полуобнажённые супруги Костюковы, то вслед за ними почти всегда вижу плутоватую улыбку своего друга Владимира и слышу его словесный каламбур: «До свадьбы он поклялся всю жизнь носить её на руках. Слово держал – всю последующую жизнь он поносѝл её почём зря. Жена ответила той же монетой. Да так рьяно принялись поносѝть друг дружку, что их начало понóсить».

В те, увы, редкие моменты, когда Люся ощущала, что мы начинаем и будем жить «как люди», а я – ну почти копия соседа с первого этажа, она ласково называла меня «Фиксулей», «Фиксулечкой». Когда она впервые меня так назвала, я был необычайно поражён, насколько полно это прозвище выражало её желание видеть и закрепить меня именно таким. Ведь фиксаж – это закрепитель. Спросил, почему именно «Фиксульчик, а не, скажем, «зайчик-попугайчик», «котёнок-тигрёнок», «пупсик-мупсик» – мир фауны и фантазии безграничен.

Не знаю. Как-то само по себе, – неопределённо пожала она плечами и добавила: – Ведь ты же у меня фотограф.

Вот именно, что фотограф, подумал. И уж никак не фиксаж по своей неугомонной натуре. Скорее – проявитель, если пользоваться фототерминологией. И подчас такое «проявлял», что даже привыкшие ко всему «закрепители» от удивления раскреплялись.

Одним словом, намерение Люси изваять из меня «Фиксулю» оказалось идеей фикс. Так и не распрощавшись с ней, она распрощалась со мной. Своеобразно распрощалась, последовав примеру жены Володи Виклюка, но получив противоположный результат.

Жена Володи, зная его супружескую мягкотелость, подала на развод. Володя долго просил-умолял её простить его за всё то, чего сам не знал, и забрать заявление. Когда «клиент дозрел», жена забрала официальное заявление, получив неофициальное право повелевать муженьком.

Итак, Люся подала на развод, в надежде, что я проявлю апробированное Володей послушание. И я наконец-то пошёл навстречу пожеланиям супруги. Ты, дорогая, хотела меня видеть «Фиксулей»? Пожалуйста, я фиксирую твоё заявление на развод. Неужто прожив столько лет с фотографом, ты так и не ведала того, что с побывавшей в закрепителе фотобумагой, то есть зафиксированной, уже ничего невозможно сделать. Вот я и зафиксировал твоё заявление. Надо полагать, по профессиональной привычке…


В последний день жизни Люси я был у её постели.

Как ты? – спросил я как можно обыденнее, зная, что её жизнь – догорающая свеча.

Люся остатками сил уходящей жизни едва ощутимо сжала мою руку и попыталась улыбнуться. Её холодные пальцы обжигали мою тёплую, почти горячую руку, и в моих глазах предательски запершило.

– Давай укроемся, – засуетился я. – Ты замёрзла.

Мне не холодно, – убрала руку Люся. Её рука на какое-то мгновение зависла в воздухе, напоминая мне то ли изгиб лебединой шеи, то ли знак вопроса. Господи, о чём это я думаю? О чём вообще следует думать в этой скоротечной жизни? Неужели жизнь – это извечные вопросы, и мы растрачиваем её на тщетные попытки дать ответы? Ведь каждый ответ рождает новые и новые вопросы. И смешны те, кто самоуверенно набрасывается на жизнь с подобными шпагам восклицательными знаками, уверовав в окончательный победный клич «Эврика!» Может, жизнь и есть вечный вопрос, ответ на который нам недоступен? Жизнь – вопрос, смерть – ответ? «Всё будет так, как должно быть, даже если будет иначе». Так пусть же ключом к проникновению в вечное таинство и символом вечного устремления к нему будет не восклицательный знак, а троеточие. Как недосказанность, предполагающая продолжение. Продолжение вопросов и ответов. Продолжение жизни.

С тяжёлым сердцем я уходил от уходящей в мир иной Люси. Через полчаса мне позвонили из больницы: Люся умерла.

Каждый год 23 ноября я с цветами прихожу на на её могилу. Посижу, помолчу. Умиротворённый, выхожу с кладбища и медленно иду по дороге, бегущей вниз, к церкви, откуда и берёт начало улица Микулинецкая. И невольно вспоминаю мини-диалог из кинофильма «Покаяние». Дословное воспроизведение не обещаю, но смысл – сто процентов гарантии.

– Эта дорога ведёт к храму? – спрашивает ветхий старик у прохожего.

– Нет, эта дорога не ведёт к храму.

Так что это за дороги, которые не ведут к храму?

…А ведь дороги-то мы выбираем сами.


Карету мне, карету!

В почти пустой комнате под безжизненно свисающим с потолка безлампочным плафоном на табуретке застыл мужчина в позе роденовского Мыслителя. Лишь струйка сигаретного дыма и едва пульсирующая блаженная улыбка на его украшенном бородкой лице свидетельствовали о том, что это была не статуя. Это был я. Но почти как статуя, ибо я не чувствовал, что я – это я. Со мной происходило нечто странное и удивительное. Будто во мне отмирало и растворялось в прошлом моё одно «я» и в предвкушении иной, новой жизни вот-вот должно было родиться другое «я». А может, это возвращение меня, блудного сына, к самому себе? Ведь за время совместной жизни с Раей будто не я, а кто-то другой в моей материальной оболочке пребывал в непонятном полусне, не утруждая себя намерением встрепенуться. Будто не со мной всё это происходило. Наконец, будто не я женился на этой странной женщине и непонятно как и почему прожил с ней почти два года. И вот, дожился. Сижу на табуретке, будто на необитаемом острове, выброшенный на него после крушения супружеского корабля. И блаженно улыбаюсь, осознавая своё спасение.


До сих пор для меня остаётся открытым вопрос: как и почему я женился именно на этой женщине? Неужто теперь, как и тогда, в позе роденовского Мыслителя на табуретке, осознав необдуманность, а то и просто непростительную глупость женитьбы на Рае, остаётся лишь тяжело и безутешно вздохнуть и повторить солёный юмор супружеского погорельца: «Знал бы, что так упаду, другую женщину подстелил бы». А ведь выбор был. Говорят, тот мужчина, который познал многих женщин и знает в них толк, как правило, всегда неудачно выбирает жену. Возможно. Как своего рода наказание за непозволительную роскошь и вольготность в амурных делах. А может, супружеская жизнь – это злая ирония судьбы с тяжёлым паром от испарения досвадебного тумана?

О тумане упомянул недаром, ибо я будто на самом деле пребывал в каком-то затуманенном состоянии сразу после знакомства с Раей на одной из вечеринок. Да и знакомством в общепринятом понимании это трудно назвать. Просто однажды мы оказались в одной компании. Скажи кто-то в тот вечер, что быть ей моей женой – рассмеялся бы. Да так, что всю чесную компанию да их потомков смехом заразил бы. Ведь ничего особенно привлекательного и притягательного я в ней не находил. Симпатичная – не более. Разве что обращала на себя внимание её фигура: сорок четвёртого размера плечи и пятьдесят второго – бёдра. Нет, у меня глаз не алмаз. Это данные ателье мод, чьи мастера колдовали над свадебным нарядом реанимированной невесты при пассивном присутствии реанимированного жениха, то есть меня. У нас уже был опыт супружеской жизни, да и по две дочери у каждого.

А вот что за глаз был у Раи – это вопрос к мистикам. Не исключено, что колдовской. Не случайно, видать, на той вечеринке хозяйка дома доверительно шепнула мне на ухо:

Ой, Славочка, берегись. Тут одна дама на тебя глаз положила.

Ты меня явно огорчила. Неужели только одна? – отшутился я и добавил: – Не знаю кто она, но я не против увидеть эти глаза напротив.

– Ты не больно петушись. Поверь, глаз у неё ещё тот.

На том тема возможного знакомства с обладательницей «ещё того глаза» была исчерпана. Не помню, танцевал ли я с Раей, общался ли с ней в тот вечер или нет, но утром вспомнил её и не то что увидел, а почувствовал соблазнительную притягательность её фигуры. И меня вдруг потянуло к Рае, захотелось её увидеть. Что и сделал в тот же день. А за тем днём последовали другие дни.

Наши отношения любовников как-то сами по себе переросли в гражданский, а после в официальный брак. Именно как-то сами по себе. Я не мог понять, что происходило со мной. Ведь это была абсолютно не моя женщина, она никак не соответствовала предполагаемому образу дамы моего сердца. Мой рассудок тормозил меня, но что-то более весомое, рассудку не подвластное, всё больше тянуло к ней. Будто в омут от непонятного замутнения сознания. Неужто такова гипнотическая или иная бесовская сила её «ещё того глаза»? Ведь сколько было, что называется, предупреждающих знаков, а я – ноль внимания. Я как бы самоустранился от самого себя, безразлично и безучастно воспринимая происходящее со мной и вокруг меня.

Да уже её первый визит в моё ателье должен был встряхнуть меня от непонятного полусна. Тогда благодарный клиент из числа высокопоставленных лиц, уходя, оставил конверт. Рая, как ни в чём не бывало, вскрыла конверт.

Сколько человек в день ты фотографируешь? – спросила она, когда клиент ушёл.

– Как когда. А что?

Представляю, какие деньги тебе в карман текут, – без тени смущения за своё самоуправство произнесла Рая, вытягивая из конверта две двадцатипятирублёвки и похрустывая ими. Впрочем, тогда я не придал тому значения: вскрыла – так вскрыла. Ну и что тут такого?

Но не был ли этот случай с конвертом в начале наших отношений первым предостережением для меня? За ним последовали другие, а я по-прежнему, хоть и замечал, но не реагировал на них. Но когда она, уже в качестве законной жены, потребовала, чтобы я давал ей полный финансовый отчёт, то тут уже поневоле не только обратишь внимание, но начнёшь почёсывать затылок. А чесать его пришлось частенько, ибо Рая оказалась необычайно меркантильным человеком. Иногда думал: не родовое ли это? Ведь её родители, где первую скрипку играла мама, превратили своё хозяйство в подобие свинофермы. Лишь приедешь, как говорится, к тёще на блины, а она тебе всё о свиньях в контексте расходов и доходов.

Как хозяйка Рая была прекрасна. И приготовить мастерица, и чистюля. Но неугомонная, настырная погоня за деньгами стала для неё самоцелью. Работала она в кафе, что способствовало развитию её таланта делать денежку. Даже с нарезки хлеба. Из порционного одного ломтика Рая умудрялась делать два. Придя с работы, она тщательно «подбивала бабки». Чем удачнее итог – тем выше настроение Раи. И наоборот. А уж если хоть маленький итоговый минус – бессонная ночь гарантирована.

Прискорбно, но факт: вспоминать супружескую жизнь с Раей – что листать бухгалтерскую книгу с её всевозможными финансовыми операциями. Даже свадьба не исключение. Она пела и плясала в ресторане «Калина», самом что ни есть престижном на то время заведении. Где-то к четырём утра нас попросили закругляться. Рая по-хозяйски распорядилась всё оставшееся на столах собрать.

Умница, моя ты жёнушка-хозяюшка, продолжим пиршество на берегу озера, – одобрил я её решение. Но тотчас услышал возражение:

Какое там «продолжим»! Хватит, предостаточно все напились-наелись. Домой заберём.

Гулять – так гулять, – настаивал и настоял я на своём. По-моему, это был единственный случай, когда Рая уступила мне. Видимо, фата невесты вдохновила хронически меркантильную женщину на этот героический поступок, сродни самопожертвованию. А может, мне нужно было почаще проявлять настойчивость, а не бесхребетной улиткой вползать в свой «домик»?

Будучи, как говорили злопыхатели, персональным фотографом первых лиц области, я имел доступ к спецмагазинам, где отоваривался дефицитами. Рая была довольна, но позволяла лишь «чуток попробовать на зуб», приберегая всё остальное то на особый, то на чёрный день. Но тех продуктов я, как правило, больше не видел. Видать, уж больно прожорливы были те дни. А суть «прожорливости» – банальна.

Как-то накануне дня рождения одной из наших девочек я принёс огромный кулёк самых что ни есть дефицитных конфет. Я ведь прекрасно помнил, как радовался я и мои гости, когда моя мама на день моего десятилетия купила бочонок мороженого. Это был пир на весь мир!

Нечего детей так сильно баловать, – тоном строгого педагога произнесла Рая, забирая большую часть конфет. Я привычно промолчал. Промолчал и тогда, когда знакомые сказали мне, что моя жёнушка продала их.

Рая была необычайно меркантильна. Как любая мать, она желала видеть своих детей счастливыми. И как каждая – по своим меркам. Рая очень хотела, чтобы её дочки окончили, как говорила она, какой-либо институт типа мясо-молочного и начали работать на мясокомбинате.

А что, – аргументировала она практическую целесообразность своей мечты, – как минимум, вынеси кусочек мяса в трусах – вот и имеешь готовый обед. А поработают год-другой, опыта наберутся – как сыр в масле будут купаться. Представляешь? Вот муж нашей Тоньки…

– Тоже в трусах?

Тебе всё шутки шутить, – обиделась Рая. – Дети растут, не с голой же задницей их замуж отдавать.

А у меня и впрямь шутки сами шутились при упоминании мясокомбината, с которым связан курьёзный случай.

Из Пензы, города-побратима Тернополя, приехал на гастроли народный ансамбль песни и пляски. Пензенцы – концерт, тернополяне – гостеприимство по высшему разряду. Одно из проявлений радушия – экскурсия на Чертковский мясокомбинат. Потчевали там российских побратимов хлебосольные галичане необычайно щедро. Настолько щедро, что в необходимости вовремя доплясать до туалета гости напрочь позабыли о танцах на сцене. Разразился скандал. И такую свистопляску в темпе польки устроили серьёзные и очень серьёзные товарищи несерьёзным и очень несерьёзным товарищам с мясокомбината, что тем пришлось под угрозой танго смерти исполнять чечётку петуха на раскалённой сковородке. Оплошность ли, случайность ли, не переборщили ли с помощью «мясникам» соседи с ликёро-водочного завода – трудно сказать, версии были разные. Рассматривалась и диверсия, направленная на подрыв союза славянских народов путём надрыва желудков. Но почему пострадали лишь гости, а хозяевам – хоть бы хны, хотя ели-пили то же самое? За исключением ненасытных «холявщиков». Да неужто российские желудки непривычны к украинскому мясу? Быть такого не может! Но оказалось – может. К так называемой «свежатине» не привыкли. Вот и получился конфуз.

Об этом трагико-комическом случае пишу не с чужих слов, ведь был закреплён за российскими побратимами как фотограф. Именно благодаря своей миссии для меня гостеприимство чертковских «мясников» закончилось сказочно – по губам текло, а в рот не попало. По простой причине – забарахлила, закапризничала моя фототехника, вот и провозился с ней до окончания застолья. Успел лишь перекусить. Ну как тут не скажешь, что фотография для меня – моё призвание, и мой ангел-хранитель. Не только от желудочных расстройств. В чём убеждался всё больше.

Наверное, именно он сопровождал меня всю дорогу из Белой Церкви. Погода – отвратительная. В таких случаях советуют от поездок воздержаться. Но воздержаться было невозможно. Сажусь за руль, и – «В поход!», – скомандовал Дон Кихот, и я с ослиным упрямством двинулся вперёд, подстёгиваемый Раей. Езда напоминала передвижение по минному полю. Аварий на дороге – предостаточно. Казалось, в этот день было решено не только выполнить, но и значительно перевыполнить чуть ли не квартальный план дорожно-транспортных происшествий. Да и сам не раз то попадал в аварийную ситуацию, то провоцировал её. Казалось бы, пригаси скорость. Да нет, непонятный азарт охватил меня. Как вызов всему тому, что сковывало меня столь долгое время. Я чувствовал себя тем юнцом, который утром после выпускного вечера с чапаевским «Врёшь! Не возьмёшь!» упрямо плыл против течения стремительного Онона. Вкус риска пьянил меня. Даже сидящая рядом бесстрашная боевая подруга Рая всё чаще напоминала об осторожности. Но это лишь усиливало бесшабашное ухарство: была не была!

Доехали благополучно. Приняв ванну, поужинав и блаженно разлёгшись на диване, я лишь тогда почувствовал страх, припоминая покорёженные машины. Не могу объяснить, что и как, но будто кто-то властно приказал: «Всё, хватит!» Ведь сегодняшняя автобесшабашность – последнее предупреждение, ведь доселе я частенько позволял себе езду на грани фола. Несмотря на усталость, я долго не мог уснуть. Почти всю ночь неугомонным будильником сознание будоражило напоминание: «Всё, хватит!». И чем дольше трезвонило это предупреждение-напоминание, тем дальше оно удаляло меня от сугубо водительских проблем. Оно взывало к необходимости что-то радикально менять в мооей жизни. Что и как – не знал. Но понимал: моё полусонное состояние в супружеских отношениях до добра не доведёт. Тем более, что Рая, почувствовав моё непротивление, усиливала свой диктат.

Странно, но эту бессонную ночь с её не то советом, не то требованием избавиться от всё более опутывающего меня безразличия к «прелестям» супружеской жизни я воспринял… безразлично. Хотя мысль-сирота нет-нет, да и напоминала: так дальше продолжаться не может и не должно. Возможно, поглощение работой, ставшей для меня творчеством, невольно настраивало на обманчивое «но всё это будет потом».

Не знаю, была ли какая-то внутренняя связь, но ряд этих и последующих событий я воспринял как напоминание о необходимости перемен, требующих: «Всё, хватит!». Особенно после того, как едва ли не раздавил Раю, заезжая в гараж. Не знаю, что на меня нашло, но вместо тормоза я нажал на газ. Слава Богу, что у задней стенки гаража, где оказалась Рая, лежали скаты – они-то и защитили её от удара. Хмель тотчас улетучился, и холодный пот прошиб меня. Я вытянул ключи из замказажигания и отдал их Рае:

– Больше за руль никогда не сяду!

И я действительно больше никогда не водил машину. Рая никак не отреагировала. Но позже узрела в том мой злой умысел, в чём позже и обвиняла меня.

Уже позже, да и сейчас, прокручивая в памяти наш с Раей супружеский союз, я невольно начинаю верить в некие неведомые силы, которые косвенно пытались предупредить меня о целесообразности расстаться. Не поэтому ли беременность Раи оказалась неудачной – внематочной. Да и в том, как я провёл старый, семьдесят восьмой год и встретил новый, тоже просматривалось нечто мистическое. Особенно придал этому значение, когда утром второго января стал невольным слушателем разговора двух мужчин. Они, наводя примеры из своей жизни, уверяли друг друга: как и где проведёшь новогодние праздники – таким и будет весь год.

Выпили за старый, выпили за новый, ещё и ещё выпили, да решили пойти на площадь к ёлке, – рассказывал один. – Только по ступенькам спускаться, как мой друг падает. Подняться – поднялся, а вот на ногу стать – ни в зуб ногой. Повезли в травмпункт. Перелом. Там я и «отпраздновал». И что ты думаешь? Я в том году два месяца в больнице провалялся!

От услышанного мне стало малость не по себе, ведь встреча Нового год для меня завершилась на… кладбище. Встретил же его в роддоме. Этакие начальный пункт и конечный – рождение и смерть. А случилось вот что.

О том, чтобы Раю выписать 31 декабря и речи не могло быть. Так категорически заявили врачи, Вот я и решил в Новый год быть рядом с женой. Дед Мороз в моём лице был необычайно щедр и весьма изобретателен – обитатели роддома в белых и больничных халатах остались очень довольными. Рая же – не очень. Моя расточительность была ей неприемлема и вызвала осуждение.

Изведав часовое блаженство сна младенца, я из роддома отправился домой. По дороге встретил Тамару, жену моего хорошего приятеля, умершего прошлым летом. Настроение её – никак не праздничное.

Новый год и есть Новый год, поэтому парадом командовать будет Дед Мороз, то есть я. Возражений не приемлю.

Мы пошли ко мне на работу.

– Цокаться не будем, – сказала Тамара, поднимая бокал.

Будем, Тамарочка, будем. За Новый год и за новую жизнь. А Виктора помянём на кладбище.

Кладбище утопало в снегу, и мы с трудом отыскали могилу. Здесь и помянули Виктора. Вернувшись домой, я отключил телефон. Всегда после посещения кладбища у меня появлялось желание уединиться, окутать себя тишиной и покоем.

Уходя утром на работу, я позабыл привести телефон в боевую готовность, что усилило наступающий порыв Раи, волнение которой было вполне понятным, но претензии – увольте меня. Она дозвонилась ко мне на работу. И тотчас обвинения: она, бедная, в роддоме мучается, а я, такой-сякой, разгулялся. И завершающий риторический вопрос обвинителя:

Что, ещё не все деньги прогулял, бессовестный?!

– Ещё нет. Что принести?

Ничего! – прозвучал финальным криком голос Раи, и нервно запищала трубка. И тотчас припомнились и сегодняшний разговор двух мужчин, и удивлённая улыбка вчерашнего таксиста:

– На кладбище? На Новый год?

Да, Рая очень любила деньги. И умела их делать. Наиболее успешной была торговля женскими сапожками по принципу «купить – продать». Покупает пару сапог за плюс-минус пятьдесят рублей – продаёт втридорога. Сейчас это называется красиво – бизнес. Раньше – спекуляция. Сейчас это – в порядке вещей, раньше – уголовно наказуемо. Что поделаешь, совдепия нецивилизованная и необразованная. Я был непосредственно причастен к её торговым операциям. За товаром мы ездили в Москву. Нафаршированные им мешки – в почтово-багажный вагон, сами – в купейный, так что никто не имел права назвать нас «мешочниками». Получив груз в Тернополе, отправлялись с ним на своей машине в Хоростков, известный за пределами его родного Гусятинского района нашей Тернопольской области не только спиртзаводом, но и ярмарками.

Когда Рая в очередной раз протрубила сбор на поездку в Хоростков, я напомнил ей о табу на своё «шумахерство». Но главная причина моего отказа таилась в другом, о чём я промолчал. Как промолчал и тогда, когда она взяла деньги за проезд с наших знакомых, которых мы однажды «подбросили», возвращаясь из Хоросткова. И это крохоборство происходило в моём присутствии, но я – ноль эмоций, хотя было чертовски стыдно. Я чувствовал себя оплёванным подкаблучником, но почему промолчал – не знаю. Может, мной на подсознательном уровне руководила мудрость Ницше: «Там, где нельзя больше любить, там нужно пройти мимо». Не поэтому ли надо мной довлела магическая власть супружницы, лепящей из меня безропотного Ваньку-встаньку?

Я согласился поехать с ней, но с условием: за рулём будет она. От моих «сопливых услуг» Рая принципиально отказалась и разразилась обвинением меня в наплевательском отношении к своим непосредственным обязанностям мужчины-добытчика.

В дорогу она отправилась в гордом одиночестве. Но её вторая поездка закончилась весьма печально. На подъезде к Хоросткову дорогу преградил милицейский жезл. Бдительные стражи порядка попросили открыть багажник – и перед Раей гостеприимно открылась дверь Гусятинского следственного изолятора с перспективой открытия уголовного дела.

Используя свои связи, мне удалось всё уладить. Оставалась лишь маленькая, но существенная заковыка – угроза увольнения Раи с работы, куда из милиции пришла «свинья» (уведомление из милиции), успевшая выскочить до включения моих связей. На популярных в то время «разнопородистых свиней» трудовые коллективы реагировали по-разному. В зависимости от их «породы и веса». И, разумеется, от места работы и должности провинившегося. Злоключение с Раей усугублялась тем, что она работала в торговой сфере. А по законам того времени спекулянтам – не место в советской торговле! Что поделаешь, дремучая совдепия.

Именно это и стало камнем преткновения к моему взаимопониманию с начальницей Раи.

Я вас прекрасно понимаю, – готовая вот-вот подкрепить сочувствие слезой, говорила она, – но поймите и меня…

И я её прекрасно понял. Обещанный мною и на следующий день установленный ей домашний телефон послужил прекрасным средством взаимопонимания. И подтверждением того, что нет правил без исключений. Это касается даже драконовских правил. Одним словом, всё было улажено. Включая и проблему со знакомым врачом, получившему служебную взбучку за липовый больничный, под прикрытием которого «больная» Рая смогла безболезненно поехать на ярмарку.

Благодарность Раи последовала незамедлительно. С точностью до наоборот. Оказывается, её злоключение – дело моих «подлых рук».

Думаешь, я не знаю, что ты знаешь начальника автоинспекции, – аргументировала она свою обвинительную речь. – Ты ведь сам об этом говорил.

Собрав на переносице морщины в гармошку, я пытался вспомнить, когда это я козырял своими знакомствами с влиятельными людьми, чего, между прочим, избегал. Но прибегать к их услугам и помощи – прибегал. И в этом ничего зазорного быть не могло – такова жизнь.

Вспомни, как ты выкручивался, когда у тебя хотели забрать права, – тормошила мою память Рая. Спасибо, жёнушка, вспомнил.

Да, тогда по делу тормознули меня тернопольские гаишники. Проблема усугублялось предательским запашком водочки, что тотчас учуял автоинспектор. Понимая, что «залетел», я смиренно ожидал дальнейшего развития печальных событий – чему быть, того не миновать.

Да, наша милиция бдит и чтит законы. Но превыше – чинопочитание.

Странно, номера на машине хмельницкие, а ваше лицо мне знакомо, – удивился страж закона, сверяя моё лицо на фотографии с оригиналом, чем невольно бросил мне палочку-выручалочку. И мой язык, опередив мозги, тотчас ухватился за неё:

Ничего удивительного, ведь я часто бываю в компании…, – назвал я имя начальника областной автоинспекции.

Мне пожелали счастливого пути.

Припомнив этот эпизод и зная о моих связях, Рая пришла к нокаутирующему логическому заключению:

Вот ты и натравил на меня своих ментов.

Какое-то время я пребывал в прострации, но неожиданная самоирония вернула мне бодрость духа – ну чем я не Ванька-встанька! Я расплылся в улыбке и чмокнул её в щеку:

– Спасибо, моя верная боевая подруга!

Ошарашенная Рая ничего не могла понять. Да и я толком не понимал причины своей благодарности за её отрезвляющий меня удар. Удар, выведший меня наконец из нерешительности и колебаний. Всё! И в самом деле: хватит! Ах, какой я умница, что не повёлся на уговоры Раи и не продал квартиру. Она – мой спасательный круг.

Ты куда это собираешься? – с претензией возмущённой помещицы спросила Рая.

– Карету мне, карету!

Ты что, окончательно? – покрутила она пальцем у виска. – Что ещё за карету тебе подавай?

Не мне, Раечка, а Чацкому. «Горе от ума» читала?

Удивление в её глазах сменилось подозрением, что не с умом какого-то там Чацкого, а с моим умом горе.

Я выскочил на улицу и, не дожидаясь кареты, то бишь троллейбуса, заторопился на свою квартиру, ощущая неуёмную потребность двигаться, резвиться, петь, свистеть, кричать от наполняющего меня бодрящего чувства свежести и избавления от всего того, что сковывало меня. Я ощущал себя заблудившимся путником, который наконец-то вышел на нужную тропу, ведущей к родной обители. А заблудился то – и смех, и грех! – среди трёх сосен. И сник, обмяк, раскис, тютя, надеясь, что всё наладится само по себе. Я убыстрял шаг, подбадриваемый радостью, подобной радости студента, успешного сдавшего труднейший экзамен. Ах, какой же я умница, что, перебравшись в двухкомнатную квартиру Раи, всё-таки «законсервировал» свою однокомнатную квартиру! Несмотря на то, что Рая с назойливостью мухи и настырностью дятла от уговоров перешла к требованию улучшить жилищные условия путём простого арифметического действия: 2+1=3. Да и желающих провести с нами операцию размена-обмена Рая быстро нашла. И в какие-то моменты я готов был согласиться, но что-то удерживало меня. Может то, что, живя с Раей, я чувствовал себя не в своей тарелке. Более того, будто это был вовсе не я.

И вот теперь я торопился, убегал от того, вовсе не такого, как в самом деле, себя. Я почти физически ощущал предстоящее облегчение, подобное тому, когда наконец-то вот-вот сбросишь с себя предельно тесную одежду, подобную смирительной рубашке. Оставалось лишь достичь своей обители.

Переступив порог своей милой «хрущёвочки», я оторопел – она была почти пустой. Если бы я не знал алчную хозяйственность Раечки, то сразу бы заявил в милицию о грабеже. То ли продала она всё то, что можно было продать, или вывезла куда-то – не знаю. Да и не пытался выяснить. Прекрасно понимал, что никто и никогда не поймёт логику намерений и поступков Раи, стремящейся к райской жизни под сенью денежных купюр. Всё это принял как должное и ничуть не удивился. Как не удивлялся и не выяснял отношений, когда Рая вознамерилась «подложить» под меня свою подругу, проведя с ней «инструктаж по технике безопасности»: может даже лифчик снять, но плавки – ни в коем случае! И в самый кульминационный момент домой «неожиданно» вернётся Рая. Пойманный «на горячем» неверный муж, размечталась бдительная жена, впредь будет в её руках, как шёлковый, и ни на одну бабу не посмеет даже посмотреть. Но, увы, я не оказался мужчиной её мечты. К тому же, она не учла того, что её подруга была и моей подругой. И моя дружба с ней оказалась более доверительной…

Я закурил, присел на табуретку и почувствовал необычайное облегчение, заверенное печатью блаженной улыбки.


Две! Нет, три тысячи, иначе я не соглашусь! – моментально предъявила счёт Рая, лишь только сообщил ей о своём решении развестись. – И нечего ухмыляться. Всё это время ведь не за «спасибо» поила тебя, кормила, обстирывала. За всё в жизни нужно платить. А ты как думал?

Ну как тут не согласиться с этой умудрённой жизнью хронически меркантильной женщиной! Действительно, за всё нужно расплачиваться. К сожалению, не только деньгами…


Стоит ли мыть слона?

«Или Костюков – или никто!». Таков был ответ-вызов Татьяны родителям, родственникам, знакомым – всем тем сочувствующим, кто, искренне желая ей счастья и всяческих земных благ, пытался облагоразумить строптивую и взбалмошную упрямицу и тем предостеречь её от бед и несчастий, которыми непременно «осчастливит» непутёвый и коварный Костюков, лишь только станет её мужем. Аргументы доброжелателей-артиллеристов были разнокалиберные: от «борода с проседью» до «содержатель двух публичных домов».


«Твоя седая борода – да будь она вся белая! – для меня без разницы. Ты мой такой, как есть. Я теперь особенно поняла, что мне просто нужно сменить город, без этого моя жизнь уже никогда не сложится. Мы должны быть вместе, это необходимо. И чем быстрее, тем лучше. Мне будет трудно оставаться одной, тем более, что скоро в городе я буду у всех на языке. Наш брак станет сенсацией, я этому не удивлюсь. Я найду в себе силы, чтобы не дать им возможности унизить нас грязными пересудами.

«Ты оказался выше и благороднее созданного мной идеала, я тебе за это очень благодарна. И знаю, что ты сможешь оправдать мои надежды. Очень трудным путём мы идём к счастью, ты прав. Но я верю, что за все эти трудности, невзгоды, бессонные ночи мы будем вознаграждены».*

(* здесь и далее курсивом – отрывки писем Татьяны).


Впервые я увидел Татьяну шестнадцатилетней. Точнее, обратил на неё внимание. Ведь Збараж – это не Рио-де-Жанейро и даже не Тернополь, здесь почти все знают друг друга. По крайней мере, в лицо.

В тот день Татьяну и её младшего брата привёл в фотоателье их отец Василий Константинович, второй секретарь райкома партии, ведающий идеологическим сектором. И если доселе эта девчушка была для меня просто как знакомое лицо, ничем особым не впечатляющее, то теперь я видел юную красавицу. Стройная, грациозная, с будто излучающими весеннее цветение глазами, она поразила меня, как может поразить чудесный цветок, неожиданно увиденный тобой.

Во время съёмки я непроизвольно долго «не выпускал птичку», поражённый её взглядом. Как правило, замершие перед фотообъективом люди, особенно женщины, пытаются изобразить себя такими, какими хотели бы выглядеть, отчего их лица становятся неестественными, чужими. Татьяна же сидела перед объективом открыто и непринуждённо, без малейших усилий замереть в маске идеального автопортрета. Смотрела как-то небрежно и будто с вызовом, мол, «А я вот такая и есть! Так что вы от меня хотите?».

С её отцом мы были знакомы по долгу службы почти с первых дней моей работы в Збараже. Ведь он, как главный идеолог района, был непосредственно причастен к созданию публичных фотостендов, дарственных фотоальбомов и прочей наглядности, столь популярных в то время. Постепенно наши отношения приобрели дружеский, почти приятельский характер. Его порядочность и принципиальность, требовательность к себе и другим, отсутствие чиновничьей гордыни и самолюбования, увлечённость литературой и искусством располагали к себе. И главное, это не был партийный прихлебатель-карьерист, для которого партийная красная книжица – льготный билет. Это был человек, свято верящий в коммунистические идеалы. Уважаю таких, идейно убеждённых людей. Вне зависимости от их идей. В этом отношении я полностью согласен с Вольтером: «Я презираю ваши взгляды, но я готов умереть за ваше право их высказать». От себя дополню: если эти взгляды приняты сердцем, а не крепятся к флюгеру на сторожевой вышке меркантильных устремлений. Снимаю шляпу перед такими людьми.

Но всегда ли уместны принципиальность и твёрдость характера, рождённые и закалённые идейной убеждённостью? Я хоть и мог понять, но не смог принять отцовскую категоричность Василия Константиновича, перешедшую в упрямство, в слепой отцовский эгоизм под тогой родительской любви.


«Я не представляю свою встречу с папой. Мне кажется, он со мной даже не станет разговаривать. Ну ничего. Как-тобудет. Наконец, он должен, он обязан понять меня не только как принадлежащую ему дочь, а как человека, имеющего право на свою жизнь и своё, а не им запланированное счастье».


Но эти мысли и письма будут позже. А тогда, будь я даже потомком Нострадамуса, и предвидеть ничего подобного не мог. Да, мне понравилась эта девчушка, как может понравиться и привлечь внимание всё красивое. Не более. Я воспринимал расцветающую Татьяну соотносительно народному рецепту-совету «Хороша Маша, да не наша» под аккомпанемент песни Владимира Высоцкого «Где мои семнадцать лет?». У неё была своя жизнь, у меня – своя. Увлекательная работа, вдохновляющая меня на стремление и потребность «ежедневно расти на один миллиметр» (такую цель я поставил перед собой), намерение выполнить норму мастера спорта по пулевой стрельбе, увлечение книгами, игра в футбол с мальчишками и в карты с приятелями, парная, моржевание, поддержка спортивной формы, дружеские посиделки в мужской компании, нашпигованной взаимными подколками и побасенками об очевидном и невероятном – одним словом, скучать не приходилось. Но всё это, что называется, – в свободное от работы и семьи время. Работа увлекала, семья – обязывала. Жизнь как жизнь. Это – марафонская дистанция с промежуточными финишами и надеждой, что до окончательного финиша ещё далеко и ты успеешь многое.

Каждый вправе выбирать свою дистанцию и определять как свои промежуточные финиши, так и быть готовым к обязательным. Но всегда ли соотносим свои желания, мечты, планы со своими возможностями, руководствуясь народной мудростью-предостережением: «Не в свои сани не садись»? Наконец, способны ли мы согласовывать свою дистанцию с общепринятыми правилами и осознаём ли, что вокруг нас такие же люди с «санками». Иначе, как говорит мой друг Владимир, если каждый человек на своё усмотрение будет прокладывать свой путь, то человечество завязнет в бездорожье.

К чему это я веду? Да к тому, что вступление в брачный союз – это продолжение всё той же дистанции, но с необходимостью пересесть в супружеские двуместные сани. Но народная мудрость-предостережение и здесь уместна. Её же я осознал поздним умом, дважды попробовав двуместные сани и разочаровавшись в них. И всё более был склонен считать, что одноместные сани – непременное условие для творческого человека. На склоне лет окончательно в этом убедился.

Повторно реанимированным холостяком я обосновался в Тернополе. И ничто не предвещало сближение, а уж тем более слияние моей судббы и Татьяны. Она же тем временем, сменив школьную форму на белый халат студентки-медика, вскоре набросила на него подвенечный наряд. Я был на её свадьбе. Как гость и как фотограф. Много фотографировал и сделал чудный альбом. Молодые супруги переехали в Тернополь, где в собственной квартире-гнёздышке начали создавать семью. У них родилась дочь Леночка. Как замужняя женщина и мать, Татьяна по окончании мединститута не подпала под обязательное по тем временам распределение молодых специалистов. Она осталась в Тернополе, устроившись на скорую помощь. Одним словом, как жена, как мать, как дипломированный специалист, Татьяна, казалось бы, определилась по двум основополагающим направлениям – семья и работа. Оставалось лишь жить-поживать да уверенно марафонскую дистанцию преодолевать, увлечённой и ведомой пеньем «птицы-счастья завтрашнего дня».

Что стало причиной её развода – не знаю. Впрочем, о её и моей предыдущей супружеской жизни мы с Татьяной не говорили. По обоюдному негласному согласию мы наложили табу на день вчерашний. Но в её письмах иногда невольно проскакивала своеобразная информация, позволяющая лишь предполагать причины неудавшегося замужества.


«Одни живут просто, тихо и спокойно. Другие приспосабливаются. Третьи постоянно что-то ищут, а потом теряют. А потом оказывается, что время ушло и жизнь прошла мимо. Вот так и я жила – тихо, спокойно, незаметно. И самое страшное – безразлично. Нам с мужем даже завидовали – находились такие наивные слепцы. Единственное, что правильно сделала – это то, что освободила и себя, и его».

«С бывшим мужем у меня спокойные ровные отношения без претензий друг к другу. Хотя бы потому, что мы абсолютно разные люди. Вчера он приходил. Просто посидел, спросил о Ленке, попытался отремонтировать звонок. Вроде бы исправил, но тот снова перестал звенеть. И ты знаешь, я даже обрадовалось, что не звенит! Ведь в том было нечто символическое. Я подумала: пусть не звенят в моей памяти воспоминания о нём и о моей прошлой жизни. Теперь, чтобы я услышала того, кто за моей дверью, нужно убедительно стучаться, пока не поставлю новый звонок и замок».


Поверхностное впечатление от признания разведённой женщины – классическая поэтическая фраза: «Была без радости любовь, разлука будет без печали». Мне очень знакомо и понятно было это безразличие и охлаждение супругов друг к другу после тщетных попыток выстроить отношения по своим рецептам. Безразличие переходит в отчуждение, а от него рукой подать к расторжению брачного союза.

Впрочем, и в этой ситуации есть выход, если руководствоваться советом одного моего знакомого: искусство супружеской жизни заключается в умении не мешать друг другу. Помню, я тогда попросил его уточнить: не мешать или терпеть друг друга? Ведь любое терпение, даже облачённое в «политику невмешательства», имеет предел, а посему такое «искусство супружеской жизни» подобно мине замедленного действия. Будучи же свидетелем того, как они с женой «не мешали друг другу», могу утверждать, что это – самооправдание супружеского погорельца, смирившегося с ролью подкаблучника. До поры, до времени. Мина всё-таки взорвалась – мои знакомые развелись. Притом, со скандалом.

Мирное сосуществование двух различных систем под одной крышей с постепенным упразднением и увяданием супружеских обязанностей с одновременным усилением нажима на свои права непременно ставит супругов перед выбором: или вместе – или порознь.

Но если для меня шероховатость супружеских отношений сглаживалась всё более увлекающей и поглощающей меня работой, перешедшей в творчество, в чём я нашёл своё призвание, то работа для Татьяны не приносила удовлетворения, если не сказать более – была в тягость.


«Сегодня в ночь на работу. Так не хочется! Всегда иду с проклятием на эту работу. А так хочется почитать, посмотреть журналы. Буду стараться сделать больничный. Тебе легче. Ты всё же постоянно занят своей работой, и тебе не до размышлений. А я, кажется, скоро с ума сойду».

«Тебе никогда не бывает тоскливо? Ты, наверное, такого не испытываешь, занят работой. А на меня порой находит такое ужасное состояние… Мечусь по квартире, какой-то сумбур в голове, о чём-то постоянно напряжённо думаю и не могу понять, о чём конкретно думаю».


Я прекрасно понимал Татьяну и советовал руководствоваться мудрым советом-пожеланием: «Сделай так, чтобы тяжёлое стало лёгким, лёгкое – необходимым, необходимое – приятным».

Сближение моих и Татьяны столь различных «санок», невзирая на различие в их конструкциях и нашей технике вождения, началось со знакомства «Кристины» и «Роберта» во время нашей случайной встрече в центре Тернополя. Разговорились, вспомнили Збараж, поговорили об общих знакомых.

А что вы делаете в Тернополе? – поинтересовалась Татьяна.

Оформляю наследство. Из Америки, – пошутил я, придав голосу акцент американца.

Даже так! И как вас, мистер, теперь звать-величать надлежит? – поддержала мою проамериканскую репризу Татьяна.

– Для вас – просто Роберт.

Очень приятно, Роберт. А я – Кристина. Просто Кристина.

Мы рассмеялись, не подозревая, что Роберт и Кристина органически войдут в нас и востребуют особый, полуреальный мир романтических чувств и страстей, столь разительно отличающийся от житейских будней Вячеслава и Татьяны.

Нашу встречу мы отметили в кафе приятной двухчасовой беседой. Прощаясь, я предложил свои услуги фотомастера. Татьяна-Кристина ответила согласием и вскоре пришла в фотосалон с дочерью. И вновь во время съёмки задерживалась «птичка». Уже иными глазами я смотрел на уже иную Татьяну, наполненную притягательной женственностью и соблазном Кристины.

Лишь только они ушли, я с нетерпением, даже азартом принялся за их фотографии. Сколько не делал фотографии, но для меня всегда маленьким чудом был и остаётся момент рождения изображения на фотобумаге в проявителе.

«Хороша Маша», – приговаривал я, всматриваясь в набирающее чёткость лицо Татьяны. Некто, молодцевато заюливший во мне, никак не хотел произносить вторую часть фразы, повторяя лишь: «Хороша Маша!»

Татьяна из проявителя отвечала улыбкой загадочной Кристины: «А я вот такая и есть. Как я вам?»

Засмотревшись, я едва не передержал фотобумагу в проявителе. Промыв, отправил Татьяну-Кристину в закрепитель…

Через день Татьяна пришла за фотографиями. Молча взглянув на них, она спросила, знаком ли я с Верой N. Спросила как бы между прочим, небрежно и безразлично.

И не только с ней, – уклончиво ответил я, ожидая разоблачительного продолжения. С Верой мы периодически «дружили» втайне от её близкого окружения, но никак не от лучшей подруги, подтверждением чему был взгляд Татьяны – пронзительно испытующий взгляд следователя за мгновенье до предъявления им неопровержимой улики.

Вера – моя подруга, – как преамбулу к улике, многозначительно произнесла Татьяна.

Ничего удивительного в том нет. Мир необычайно тесен, ибо невидимые нити связывают всех нас по той простой причине, что все мы – от Адама и Евы, – попытался я уклониться от прямого удара, прикрывая невольное смущение снисходительной улыбкой. И ещё раз убедился, что мужики глубоко заблуждаются, если думают, что делиться о своих победных амурных похождениях – это их прерогатива. Особенно, если бахвалисто преподносят это на правах покорителя. Полагать так – наивно и безосновательно. Хотя бы потому, напомню, что женщина убегает от мужчины до тех пор, пока не поймает его. Поэтому напрасно говорить о разграничении ролей ведущего и ведомого в амурном дуэте. На закрепление сказанного –анекдотик.

Мама, это правда, что у каждого мужчины есть любовница? – спрашивает взрослеющая дочь.

– Неправда. Это у каждой женщины есть любовник.

В том, что Вера рассказала подруге о наших отношениях, сомнений быть не могло.


«Как я завидовала Вере и как ненавидела её одновременно! Завидовала, что она была близка с тобой. Ненавидела, что именно ты был близок с ней».


Татьяна деликатно прервала мою тираду о родственных связях всех людей, идущих от Адама и Евы:

Именно по праву всеобщей родственности, уважаемый мистер Роберт, не смогли бы вы показать свою стенку. Вера о ней мне все уши прожужжала. Вот я и пришла.

Говорила она непосредственно, с кротким выражением в глазах. И будто не эти глаза только что пытались изобличить мою подпольную донжуановскую деятельность и, поставив меня к стенке, расстрелять уничижительным саркастическим взглядом, припудренным обаятельной улыбкой-лукавинкой.

«С такой женщиной не соскучишься», – оценил я интригующую изощрённость Татьяны и повёл её к «стенке» – к развешанным на стене фотокомпозициям.

Они произвели на неё хорошее впечатление. Об этом могу судить, имея опыт наблюдения за посетителями выставок. Да, такая, как Татьяна, рассматривая, скажем, «Девушку с персиками» Перова, не будет думать о консервации тех же персиков, о вчерашней встрече и о завтрашнем свидании, а брошь на белой кофточке перовской девушки не вызовет горький завистливый вздох. Она вообще ни о чём не будет думать, ибо мощный эмоциональный импульс на время отключит мыслительный процесс. Она молча и умиротворённо будет впитывать в себя поразившую её картину, как впитывает лучи солнца цветок.

Я невольно залюбовался Татьяной. По-моему, ничто и никто так не воодушевляет и не вдохновляет творческую натуру мужчины, как одухотворённая и очарованная его детищем возлюбленная женщина. «Творить во имя любви и силой любви». Не знаю, кто именно произнёс эти слова и принял их как девиз своей жизни, но уверен – это был художник, озарённый ниспосланным небесами видением: молитвенно замершая у его полотна женщина. Подобный восторг пережил и Оскар Уайльд. Но пережил и разочарование. И резюмировал: «Женщины вдохновляют нас на великие свершения, но всегда мешают их осуществить».

Я не случайно упомянул О.Уайльда. Я до сих пор не могу соединить в одном лице восторженную Татьяну в моём фотосалоне и Татьяну с грубым роптанием-возмущением через несколько лет на фотовыставке в Минске: «Не могу понять, как возле твоих б…дей больше всех крутилось людей?» А просмотрев видеоролик о моей персональной выставке в Москве, вновь неприятно удивилась, поддав яростной критике фотомоделей: ноги кривые, лица явно выдают древнейшую профессию, а груди – «яйца всмятку».

Но ведь не яичница, – мой язык традиционно опередил мозг.

Татьяна обиделась, приняв моё уточнение как камешек в свой огород. Я обычно не реагировал на эпатажные выпады Татьяны, да и с предыдущими жёнами избегал выяснения отношений, а уж тем более – перебранок. Не от высокомерия, нет. Просто у меня было самое главное в жизни – фотография. И этим всё сказано. К тому же, к «глухонемому истуканству» в супружеских дебатах меня невольно подтолкнула мама Татьяны, моя родная третья тёща. Но об этом – позже. А пока что оставлю Татьяну-ворчунью в далёком Сургуте и вернусь в свой тернопольский фотосалон к милой и обаятельной Татьяне-Кристине, умиротворённо застывшей перед плодами моего творчества. Господи, до чего умопомрачительная картина! Она до сих пор не расплылась во времени.

Татьяна почувствовала мой взгляд, резко оглянулась, окатив меня смущённо-сердитым взглядом, столь характерным для женщин, когда они обнаружат, что за ними подсматривают.

– Вы можете сделать мне такую же стенку? – спросила она.

– Именно такую же?

Нет. Другую. Я бы хотела… Я бы хотела стенку из фотографий собак. Такое возможно?

– Для вас, Кристина, всё можно и возможно. Но почему именно собаки?

Они – наиболее преданные и верные. И очень послушные.

Вот оно что… – понимающе произнёс я и изрёк известный афоризм: – Чем больше я узнаю людей, тем больше люблю собак.

Татьяна вскинула на меня испытывающий взгляд, но постепенно знаки вопроса в её глазах сменились на троеточие.

В тот день мы долго, до вечера бродили по улицам города и как-то незаметно перешли на «ты», ничуть тому не удивившись. Прощаясь, обменялись телефонами.


«Костюков, если бы ты знал, что ты сейчас значишь в моей жизни! Я иногда проклинаю и ту нашу первую встречу, и тех собачек. Хотя ничего особенного не было сказано ни тобой, ни мной, я уже ни дня не могла спокойно прожить. Ничего подобного я и в мыслях не допускала, что тот, как ты говорил, порывчик может родить такие чувства и превратить меня в неудержимый порыв к тебе. Да, без тебя было бы гораздо проще. Но я уже не могу без тебя. И не хочу быть без тебя. Ты это понимаешь, Роберт?»


Перезванивались часто, встречались, что вскоре стало привычным и желанным. И как апофеоз совместного приятного времяпровождения – «телефонная ночь». То ли судьбоносная, то ли фатальная. А может, пятьдесят на пятьдесят? Как две Татьяны в одной Татьяне. Как несовместимость Кристины и Татьяны.


«И вдруг, после «телефонной ночи» (наверное, такая ночь не повторится никогда), я нашла настоящего человека. Я никогда не испытывала ничего подобного, столько тепла и радости он мне подарил. Я полюбила его слепо, до безумия. Я никогда не задумывалась, за что я его люблю. Я его просто любила. Этот человек – ты, Роберт».


В тот день Татьяна заступила на суточное дежурство. Я же был относительно свободным и, может, именно поэтому очень хотел, чтобы рядом была Татьяна. Вечером я позвонил ей. И мы беспрерывно проговорили тринадцать с половиной часов. Потом мы с Татьяной шутили, что больные тернопольчане благоволили к нам – почти не было вызовов. А на те редкие выезжали её всё понимающие коллеги. В конце разговора я пригласил Татьяну на завтрак. Она приняла приглашение и пообещала в 9.30 быть у меня. К этому времени я смотался на базар, заскочил на работу за энзе-водочкой (это было предверие бесчинства антиалкогольной тирании), успел накрыть стол, в центре которого гордо возвышалась моя кулинарная гордость – испечённый в духовке гусь.

Татьяна оказалась пунктуальной, что приятно удивило меня, ведь такое для женщин – редкость. Трапезничая и мило беседуя ни о чём конкретном и серьёзном, я в какой-то момент явственно почувствовал, что именно о таком дне, о такой нашей встрече, правда, не осознавая того, я мечтал почти десять лет. И в то же время странное, подобное сомнению чувство заставило меня прислушаться к себе, дабы понять, когда мне было лучше – десять лет назад или сейчас? Но раздумывать было некогда, да и неуместно – Татьяна-Кристина и Вячеслав-Роберт сидели близко, очень близко друг к другу…


«Я всё никак не могу вспомнить, о чём мы говорили с тобой, когда после ночного дежурства я впервые пришла к тебе на завтрак. Помню, что вела себя так, будто всю жизнь была близка с тобой. И что главное, я не испытывала тогда никакого стыда, никакого угрызения совести. А ведь ты был после мужа первым, хотя ты не верил и уже никогда не поверишь. Ты не забыл, как тогда меня назвал? Это можно были воспринять двояко. Я тебе это прощаю только из любви к тебе. Почему люди так часто не верят искренности и так слепо, запросто принимают ложь за правду? Почему я слепо верила тебе, даже заведомо зная, что ты не всегда говорил правду. Но этого больше никогда не должно быть!»

Наши отношения, перейдя, что называется, на новый качественный уровень, продолжались, приобретая характер скрытости от посторонних глаз во избежание огласки. Но если поначалу вынужденная «маскировка» привносила аппетитный привкус авантюрности, то после «телефонной ночи» эта порицаемая стерильными моралистами нелегальность начала угнетать. Как бы ни было нам хорошо, всегда ощущался дискомфорт. И вряд ли только от опасения быть разоблачёнными. Мы с Татьяной приближались к необходимости ответить на вопрос: а что и как дальше? Ответить порознь или вместе, придя к общему знаменателю. Но прежде всего – ответить самому себе: как глубоко этот человек проник в моё сердце? Окажется ли он органичной и неотъемлемой частью моей жизни или инородным телом?

Мы с Татьяной создали свой особый мир, что вполне естественно для отношений мужчины и женщины. И если во мне этот мир занимал лишь определённую часть моего «мироздания» и не был основоопределяющим, то для Татьяны…


«Мне очень-очень плохо без тебя. Ты даже представить себе не можешь, что ты значишь в моей жизни! Оказалось, что лишь ты – единственный положительный раздражитель, как говорят физиологи, а всё остальное – ноль. Родной мой ребёнок, и тот не в состоянии вывести меня из этого состояния. И всё-таки я счастлива. Даже такое долгое ожидание с переживаниями, с надеждой и вообще Бог знает с какими мыслями, это тоже несравнимое счастье».

«Не представляю, что было бы со мной, если бы я не встретила тебя, мой дорогой Роберт. Без тебя я уже действительно не могу и никогда не смогу ни жить, ни существовать, ни ждать, ни надеяться. Вот до чего я дожила. Я никто, ничто без тебя. И если этот месяц ожиданий продлиться ещё и ещё, я скоро окажусь в психиатричке с глубочайшей необратимой депрессией. Сколько раз я задавала себе вопрос: может, это всё я себе внушила, может, смогу без тебя? Но моё сердце доказывает обратное. И от этого никуда не уйдёшь. По крайней мере, пока я жива – ты во мне, ты – это я. И я волей – не волей буду пользоваться тобой, мой исцелитель и повелитель, как собой».


Эти письма будут позже. А тогда, после «телефонной ночи», в моей «буче боевой, кипучей» возникли проблемы, требующие безотлагательных решений, и созданный с Татьяной наш мир уж никак не мог меня всецело поглотить, несмотря на его соблазнительную прелесть. Что поделаешь, «первым делом самолёты, ну, а девушки потом».

В середине мая я улетел в Сургут, выбрав его после длительных раздумий новым местом обитания. Татьяне о намерении сменить место жительства ничего не говорил, не сказал и о дне вылета. Почему? Толком и сам не знаю. Наверное, из-за убеждения, что свои проблемы мужик должен решать сам, и об этом не стоит знать женщине. Но во благо ли ей подобное стремление мужчины?


«Пойми меня правильно. Я ничего не хочу, ни на что не претендую. Ведь я прекрасно понимаю, что была для тебя всего лишь «свежачком». Но вычеркнуть из жизни то время не могу. До сих пор не могу понять, почему всё так резко, грубо оборвалось. В чём была моя вина? Ведь мы могли расстаться не так резко. Скажи, только честно: ты действительно ни о чём не жалеешь? И для тебя тех два месяца были, как все остальные? Да Бог с ним, для меня это никакой роли не играет, да и тебе наплевать на всё. Ну что ж, так тому и быть. А я желаю тебе только счастья, пусть оно будет всегда с тобой и отражается в глазах твоих светом радости, добра, любви. Пусть добрым всегда будет сердце твоё, чистыми будут мысли и поступки твои. Желаю, чтобы любил ты и был любим, чтобы встретил в жизни Настоящую Большую Любовь. И служила бы она тебе неиссякаемым источником всех благородных порывов твоих».

Это письмо я получил в сентябре в Тернополе, куда прилетел для окончательного улаживания дел по моей дислокации. Среди писем «до востребования» оказалось письмо Татьяны, что удивило меня, напомнив письмо чеховского Ваньки Жукова «на деревню дедушке».

Просто я была уверенна, что ты обязательно будешь в Тернополе и зайдёшь на главпочтамт, – объяснила она при встрече.

А встретились случайно. На троллейбусной остановке возле церкви. Но случайно ли? По-моему, наша встреча была ещё одним доказательством того, что случайность – это не предвиденная нами закономерность.


«Я часто вспоминаю, как я увидела тебя из окна троллейбуса. Ехала, думала о тебе и глазам не поверила, когда увидела тебя, без вести пропащего. Беззаботно идёшь по тротуару\ и не видишь меня, не думаешь обо мне. Случайность? Совпадение? Судьба? Не будь этого троллейбуса, не будь меня в нём, не выпрыгни я из него на ближайшей остановке, неужели мы так и не встретились бы никогда? Не верю! Даже подумать о таком страшно».


До сих пор свежа в моей памяти та «случайно не случайная» встреча. Стоит сиротинушкой среди толкочеи Танюшка с удивлённо-радостным лицом и по-детски прижатыми к груди руками, светло улыбается. И вдруг, отвернувшись, заплакала. Я на какое-то мгновенье замер как от прилива огромной нежности к этой беззащитной девчушке-женщине, так и от неосознанного чувства вины перед ней.

Что случилось, Танюша? – я бросился к ней, вытираю слёзы, и всё большая теплынь нежности переполняет меня.

Всё хорошо, Роберт. Просто я думала… Я боялась, что уже никогда… На главпочтамте письмо. Прочитай и порви.

Я обнял её, не обращая внимания на окружающих нас людей. У нас был свой мир. Наш и только наш.

Переход наших отношений на качественно новый, более высокий уровень тернопольский золотой сентябрь восемьдесят второго года щедро одарил двухнедельным умопомрачительным счастьем. Я улетел в Сургут, а вслед за мной – письма, письма. И в обратном направлении письма, письма. Сотни писем. Осталось только семь, чудом уцелевшие в огне супружеского пожара…


«Я прямо таки приросла к тебе за эти две недели, мой ласковый и нежный зверь. Но опять всё позади. И как мне тебя не хватает! Просто твоего присутствия, твоего порой непонятного взгляда, твоего дыхания, нежного, ни с чем не сравнимого твоего прикосновения. Я старалась и стараюсь ни о чём не думать, малость забыться, но ничего не получается».

«Как тоскливо на душе, ты даже не представляешь. Завтра на работу, и всё будет как прежде. Наверное, я ещё долго буду под впечатлением твоего приезда. Теперь я вспоминаю каждую секундочку нашей встречи, твои жесты, твои слова, всего тебя. Кажется, что это был дивный сон. Только хризантемы говорят, что всё это было не во сне. Я люблю тебя, милый. Только теперь я начинаю понимать, как ты мне нужен».

«Ты не выходишь у меня из головы. Когда еду на вызов, то ловлю себя на мысли, что непроизвольно каждый клочок земли в Тернополе связан с тобой».

«Ты вспомни те дни, ту чудную осень. Мне казалось тогда, что мне весь мир может позавидовать. Такое чувство бывает редко. Может, оно никогда не повторится. Пусть даже так. Но как я благодарна судьбе за нашу встречу! Я не верю, что тебе было плохо со мной. Такого не может быть!»

«Я всё же ждала, надеялась, верила, что хотя бы на склоне лет я встречусь с тобой. И мы бы обязательно вспомнили ту нашу осень. И поверь, самое чистое, что было в моей жизни, так это наша «телефонная» ночь и та осень».

«Ложусь спать – мысленно с тобой. Обнимаю тебя, целую. Просыпаюсь – вновь целую тебя, пожелав доброго дня. И всё это только мысленно. Даже не верится, что всё это было когда-то наяву. Так протекают мои дни и ночи. Может, сегодня ты опять придёшь ко мне во сне?»

«Да, Москва – это не Тернополь и не Сургут. Хотела бы я жить в Москве? Спрашиваешь… Музеи, театры… Это было бы, конечно, неплохо, прямо прекрасно. Очень хочу, очень, очень, очень, хочу, хочу, хочу. Но не хочу забегать наперёд. А то я как чего-то очень захочу, так, считай, пропало. Невезучая я. Ни в чём мне не везёт. К сожалению, я не могу строить воздушные замки, боюсь. Я уже не верю в то, что смогу быть счастлива. Сейчас твои письма – самая большая радость для меня. Но, тем не менее, я продолжаю быть одна. Несмотря на то, что есть твои письма, Ленка, друзья. Я всё равно одна. А мне уже 28 лет».

«Вячеслав Петрович, вы правы, мне действительно не совсем удобно о чём либо тебя просить. Сама я никогда не решилась бы. Но поскольку ты мне предлагаешь, то я решилась на этот вариант. Я не даю поручение, а прошу. Мне действительно очень нужна чёрная пряжа, желательно шерсть. 1 кг. 200300 гр. Но желательно побыстрее. Если это вам не составит больших трудностей – я буду очень рада. А сама я никак не могу достать. Ещё, но это уж на ваше усмотрение, несколько коробочек «БТ» (болгарские сигареты – В. К.)».

«Вячеслав Петрович! Ты можешь понять моё состояние сейчас? Кто я? Ни любовница, ни жена, ни вдова, ни невеста. Просто друг. Это, конечно, немало, и я очень ценю это. Но ты не представляешь, сколько душевных сил это стоит».

«Не знаю, насколько я тебе дорога, но ты мне достался гораздо труднее. Роберт, дорогой, я хочу быть с тобой! Только с тобой! Всегда!!! Я люблю тебя. Ты мне веришь? Верь мне и сделай так, чтобы хоть когда-нибудь мы были вместе и никогда не пожалели об этом. Но мои родители не должны знать ничего!!! Пока что. Я всё равно буду решать одна, несмотря ни на что. Но не надо их заранее терроризировать. Мамочка так обрадовалась, что ты уехал».


Радость будущей тёщи была временной и обманчивой – я приехал вновь. Чтоб вместе с Татьяной встретить новый, 1983 год. И с намерением начать новую жизнь. Почти с чистого листа. «Исписанные» же корявым почерком страницы, заброшенные мною в архив памяти, если и напоминали о себе и предостерегали меня, то лишь как пройденный этап ошибок и разочарований. Как история возрастной болезни, рецидивы которой не должны, да и не могут повториться. Да это просто невозможно, когда рядом с тобой любимая и любящая женщина, тонко понимающая тебя и твою неиссякаемую творческую страсть и принимающая тебя таким, каким ты есть. Когда её чувства, мысли, мировосприятие созвучны твоим. Да перед такой женщиной – душа наизнанку и ввысь, дабы, насытившись полётом, рассыпаться бисером у ног её.

Подобный настрой чувств и мыслей особенно усиливался при чтении её писем, подписанных преимущественно именем Кристина. И в такие моменты я видел перед собой лучезарно одухотворённую женщину, застывшую перед моими фотокомпозициями, и тем самым чувствующую и понимающую меня. Ведь творчество художника – это материализация его души, его сердца, его жизни.

Когда же в её письмах были грусть и печаль, я видел на троллейбусной остановке у церкви плачущую женщину-ребёнка, и почти физически ощущал то огромное чувство нежности, переполняющее меня при виде её.

Татьяна всё более властно входила в мою жизнь.

Новый год встретили у её друзей. Там и заночевали. Проснулся от всхлипывания Татьяны. Я – расспрашивать-успокаивать, что, мол, за кошмарный сон явился к тебе в новогоднюю ночь?

Страшно мне, боюсь. И не сон это вовсе, – сквозь слёзы говорит. – Ты так бездумно деньгами разбрасываешься, аж страх берёт. У нас же трое детей. Две твоих дочки и моя. Как жить будем?

Будем жить-поживать и добра наживать, – молодцевато ответил я и загнул: – Денег будет больше, чем газетной бумаги в твоей квартире! И не смей омрачать свою голову глупыми мыслями. Впереди – новый год и новая жизнь. И всё – наше.

Твоими устами – да мёд пить. Меня вот что интересует: изменит ли нашу жизнь штамп в паспорте?

– Ещё как изменит! Иначе быть не может.

– Откуда такая уверенность?

Как это «откуда»? Из паспортного стола. У нас с тобой будет и паспортный стол свой, и ЗАГС – всё будет.

Шутки шутками, но мой оптимизм и уверенность в себе и в Татьяне и на пушечный выстрел не подпускали мысль о том, что эти странные сомнения на старте новой жизни в новом для нас летоисчислении – тревожный звоночек.

А пока что необходимо было объясниться с родителями Татьяны, со своей колокольни бьющих тревогу, взывающую к спасению дочери.

Особенно усердствовала моя потенциальная тёща, выявив завидный потенциал творческой фантазии, растрезвонив о том, что я – владелец и содержатель двух публичных домов.

Я решил поговорить с ней не так ради того, чтобы умерить её творческий пыл, а просто по-человечески объясниться.

Разговор не получился. По той простой причине, что это был обличительный монолог матери-наседки, готовой ради защиты обманутой мною её родной кровинушки грудью броситься на амбразуру или под танк, будь таковы во дворе. Но во дворе была лишь её соседка, в лице которой самоотверженная мать видела союзника. К ней и обратилась за поддержкой и одобрением, расстреляв в меня обойму обвинений.

А что я могу сказать, Лидия Ивановна? Я бы на вашем месте только радовалась бы и гордилась таким богатым зятем. За очень хорошего человека выходит замуж ваша дочь.

Как такие слова исказили лицо моей тёщи – не трудно догадаться.

Представляете, какие деньги ваш зять лопатой загребает. Ведь содержать нынче два борделя не каждый себе позволит, – аргументировала свой вердикт соседка. – Да ваша дочь в золоте будет купаться, и вы вместе с ней. Человек он добрый и щедрый.

Реакция тёщи напоминала закипающий чайник – шипит, пыхтит, а сказать ничего не может. Да что тут скажешь?

Я вполне искренно сказал соседке лишь одно слово – спасибо. За её талант мудро, по-человечески воспринимать сложнопереплетённые отношения людей, за её бессловесный добрый совет: перед выяснением отношением подумай, не придётся ли тебе вместо ожидаемого взаимопонимания иметь дело с кипящим чайником. А случись такое – постарайся не обращать внимания, живи своей жизнью и делай своё дело, доверяясь своим цензорам – сердцу и совести. Но сейчас мне иногда кажется, что в ряде случаев я несколько переусердствовал, усвоив этот урок. Ведь чайник сам по себе не закипит…

Разговор же Татьяны с отцом, которого она боялась и по этой причине всячески оттягивала беседу, но которой невозможно было избежать, всё-таки состоялся. Его итог меня ошарашил. Зная принципиальность и категоричность главного идеолога района и семьи, я и не надеялся на его благословение нашего брака. Ожидал если уж не взаимопонимания, то хотя бы компромисса. Но столь категоричного и резкого его отрицания и осуждения решения я никак не ожидал.

Чтоб ноги твоей на моих похоронах не было! – с плеча рубанул он непокорной, восставшей против его родительской воли дочери и тем обрекающей себя на несчастье в браке с Костюковым.

– Не будет! – пообещала дочь.

Неужто на самом деле он был из тех, у кого «вместо сердца – пламенный мотор»? Все идеи, идеалы, принципы, не пропущенные через сердце и не благословенные им, – уродливы и разрушительны по своей сути. Всё это – суета сует. Об этом я думал через несколько лет, скользнув взглядом по лежащему на смертном одре тестю и придерживая за плечи его дочь и мою жену Татьяну.

Наша свадьба «пела и плясала» в квартире Татьяны. Без отца. Пришла лишь мать, за что был ей очень признателен. Представляю, каких гамлетовских терзаний и сомнений стоило решение всё-таки быть на свадьбе. Танцуя с законной родной тёщей, фотографируясь с ней в обнимку, я почувствовал на себе мягкую лапу кота Леопольда и его добродушную улыбку: «Ребята, давайте жить дружно». И настолько милой и трогательной была его просьба-пожелание, что от прилива миролюбия я будто сам стал котом Леопольдом.

Не прошло и часа, как мы уже мчались в Збараж к отцу моей жены и моему тестю. Точнее, это мчалось мое желание как можно быстрее выпить с тестем за наше взаимопонимание, за наше с Таней счастье, за его здоровье, за мир и дружбу во всём мире. И за нашего водителя – за единственного смельчака, отважившегося в снежную круговерть бросить вызов заносам и тем самым утереть нос водилам такси, наотрез отказавшихся рисковать. Наш «уазик» медленно, но уверенно продвигался вперёд, бесстрашно вонзаясь светом фар в кипящую снежную массу. Мой взгляд как бы слился с этими двумя лучами-копьями, и я «отключился», не видя, не слыша, не замечая ни тёщу, ни жену, ни её младшего брата, да и себя самого. Прикипев взором к проложенному светом фар тоннелю сквозь густую снежную пелену, я был поглощён восхитительным чувством. Казалось, ещё чуть-чуть, ещё мгновенье, и мы, преодолев последние метры снежного пласта, вырвемся из его плена. И перед нами откроется нечто сказочное, истинное, самое важное в жизни. В непременно новой жизни.

Наконец мы переступили порог дома тестя, погода в котором из-за циклона «Таня & Слава» вышла из-под контроля главы семейства и повлияла на привычный климат.

Василий Константинович очень болен и просил его не беспокоить, – сообщила тёща, выйдя из его комнаты. Её голос и выражение лица уж больно напоминали секретаршу неприступного начальника.

Ну что ж, на «нет» и суда нет. А посему, покинув порог отчего дома, мы были полны решительности и желания переступить порог новой жизни. И первый шаг сделали на перроне Тернопольского вокзала, в ознаменование чего, выкурив с Татьяной по сигарете, я скомкал почти полную пачку и выбросил – по взаимному желанию мы решили бросить курить. Да здравствует новая жизнь без вредных привычек и всего вредного! Всем семейством – я, Татьяна и четырёхлетняя дочь – мы уезжали на новое место жительства, в Сургут. До Москвы – поездом, а оттуда – самолётом. Тогда, на перроне, я вспомнил, как в моём далёком детстве мы тоже меняли место жительства, переезжая из Дымера на Дальний Восток, где нас ожидала новая жизнь. И вспоминая, каким удачно оказался супружеский союз моей мамы и её второго мужа, ставшего моим отцом, я всё более верил в нашу с Татьяной счастливую совместную жизнь. Ведь недаром мама говорила: «У несостоявшихся родителей несостоявшимися будут и дети». А у них с Костюковым жизнь состоялась. Да и у Таниных родителей всё благополучно. Соотносительно с их пониманием благополучия.

Итак, в приподнятом настроении и с оптимизмом новоиспечённого мужа и главы семейства я садился в поезд «Львов–Москва». Но в самолёте рейсом Москва–Сургут мой оптимизм испуганно съёжился. Наверное, сказывалась смена климата и часовых поясов. Эх, как мне, наивному, хотелось бы в такое поверить.

Ещё в поезде, в вагоне-ресторане, подобие сомнения встрепенулось во мне. Хотя, казалось бы, никаких предпосылок к появлению подозрительной тучки на безоблачном небосклоне не было. Татьяна всего лишь сделала замечание дочери, когда та начала есть:

Запомни, Леночка: пока папа первым не возьмёт ложку, мы не должны приступать к еде. А с сегодняшнего дня – это наш папа. Поняла?

Не сумасбродный ли я идиот, подумает читатель? Напротив, радоваться нужно мужику от подобного замечания мамы и жены, а не выискивать чёрт-те знает что. Тоже мне, принцесса, то бишь, принц на горошине!

Поверьте, и я так думал. Более того, рад был бы, чтобы это маленькое едкое сомнение действительно оказалось надуманной мной горошиной. Но я невольно обратил внимание на категоричность, за которой угадывалась властность женщины, уверенной не только в своей правоте, но и в том, что именно так, а не иначе, и должно всё быть. Ведь ничто так не разрушает союз двоих, как неоправданная уверенность женщины в своей миссии созидателя этого союза только по лишь ей ведомым законам и правилам. Более того, убеждающую и мужа, и себя, и других, что отступление от них и пренебрежение ими – безнравственно и аморально. Особенно такой женщины, которая, пребывая в плену неопределённых желаний и не сбросив с себя вуаль девичьих грёз и мечтаний, не знает толком, чего конкретного она хочет. Не ведая того, она, извините за словесный каламбур, становится «созидательницей разрушения». У такой женщины – семь пятниц на неделю, а её супруг – что полигон её капризов. Устраивает мужика отведённая ему такая роль – его дело. Но подобная участь – противоестественна и противоречит самой природе адамового племени. «Если женщина возомнила себя Екатериной Второй, – говорит мой друг Владимир, – то даже мужчина-подкаблучник вынужденно превратится в Емельяна Пугачёва».

Тогда, в поезде, назойливость этих и подобных не весьма приятных мыслей не была случайной, а уж тем более никак не бзиком «принца на горошине». Увы, горький опыт взбудоражил, растревожил их. И предостерегал.

Ужас, как хотелось курить. Но терпел. Не потому ли, что поставил себя перед своеобразным выбором: закурю – прогорю в браке, не закурю – животворящим огнём возгорится новая жизнь. Так и не закурил. А вот отогнать назойливые мысли, ворочаясь без сна на верхней полке, никак не удавалось. Особенно, когда всплыла в памяти фраза из письма Татьяна, на которую тогда обратил внимание, но не придал ей значения: «Пока я жива – ты во мне, ты – это я. И я волей не волей буду пользоваться тобой».

Я не решался, боялся вникать в её подтекст, как боится больной услышать заведомо известный ему страшный диагноз и всячески оттягивает момент его оглашения. Это было наваждение в унисон перестука колес: «ты – это я, ты – это я…».

В утренней вагонной суете перестук колёс стал менее слышен, а после обеспокоенного вопроса Татьяны, что со мной, отчего такой бледный цвет лица, казалось, и вовсе приутих. И совсем в другом контексте воспринималось «ты – это я, я – это ты».

Вскоре размеренный гул самолёта окончательно успокоил меня, вернул в прежнее расположение духа, и я по своей авиапассажирской привычке уснул в кресле. Разбудила Татьяна:

Бессовестный ты, Роберт, – игриво-капризно высказала она обиду. – Оставил меня, а я хочу быть с тобой. Мне скучно. Расскажи о Сургуте, о своих знакомых. Как ты жил там без меня. И с кем.

Прилетим – увидишь, узнаешь, – полусонно ответил я.

Неожиданно она вся напряглась, резко убрала голову с моего плеча и о чём-то, чего не мог сразу понять, возбуждённо заговорила. Если так можно было назвать сбивчивый и злой поток слов, завершившийся потоком слёз и обвинением меня в том, что я в Сургуте изменял ей, а поэтому её ожидает издевательские насмешки моих б…дей, чего она не потерпит. Её тирада была настолько вдохновенной, что, казалось, будь у неё парашют, выпрыгнула б. Даже без него, если бы дверь была открытой.

Полуистерическое состояние пассажирки заметила стюардесса и услужливо подошла к нам. Татьяна со взаимной любезной улыбкой отказалась от предусмотренных «Аэрофлотом» услуг. Но через мгновенье – новая вспышка претензий и обвинений Татьяны в мой адрес, достаточно было ей лишь перехватить мой взгляд, галантно проводивший чеканную фигуру стюардессы.

Вспышка угасла так же неожиданно, как и возникла, и Татьяна последовала моему примеру – откинувшись в кресле, закрыла глаза. А через минуту-другую, как ни в чём не бывало, спросила, не хочу я ли персикового сока.

– Курить хочу, – ответил я, не открывая глаз.

И я. Очень, очень, очень, – вновь я услышал капризно-игривый голос Татьяны и почувствовал её голову на своём плече.

Встретил нас мой напарник Фёдор. Когда мы добрались до дому, я предложил отметить наш приезд. Татьяна мягко, но решительно пресекла мою инициативу следовать этой традиции, мол, это обязательно сделаем в следующий раз в более уютной, а не вокзальной обстановке. Фёдор, которому я рассказывал о Татьяне и который одобрял моё намерение жениться, смущённо-сочувственно посмотрел на меня и деликатно откланялся.

Я невольно вспомнил, как моя первая жена Люся была тоже против этой традиции, когда мы с ней вселялись в збаражскую квартиру. Увы, печально протекала и закончилась наша с ней жизнь на новом месте. То, что Татьяна тоже под благовидным предлогом проигнорировала этот обычай, я воспринял как нехорошее предзнаменование, что обдало меня холодком сомнений. И лихая мысль оседлала меня: если и дальше будут такие базары-вокзалы, пусть она с Леной поселяются здесь, а для меня пристанищем станет мой фотосалон. Ведь доселе частенько, задерживаясь на работе, ночевал там. Не привыкать. Как не привыкать и к непредсказуемости женского поведения, особенно настроения. И вновь вспомнил строки из писем Татьяны, воспринимаемые теперь как проигнорированные мною её предостережение и предупреждение:


«Ты сам видел, как у меня за какие-то доли секунды менялось поведение, и я могла измениться до неузнаваемости. К сожалению, я не могу собой управлять. Мы должны быть вместе, это необходимо. И чем быстрее, тем лучше. Мне будет трудно, почти невозможно оставаться одной».

«Умоляю тебя, пиши мне почаще, мне это так необходимо сейчас. Но только подумай серьёзно обо всём. Прошу тебя, думай–думайдумай».


И я думал. К сожалению, не «до», а «после». Может, я не понял её такой, какой она требовала себя понимать? Но как можно понять женщину неопределённых желаний и порывов, не способную понимать себя? О каком взаимопонимании и согласии может быть речь?

Это были мысли на финише нашей совместной жизни, ставшей для неё и меня всего лишь промежуточным финишем. Но до него ещё было далеко. И на следующий день по приезду в Сургут мы с Татьяной на санках перевезли из фотосалона всю домашнюю утварь в нашу квартиру-гнёздышко. Санки были абсолютно новые.

Прожили мы вместе восемь лет, всё более отдаляясь друг от друга. Разрыв был неизбежен и закономерен. И в одно прекрасное утро я спокойно спросил:

– Кто соберёт свои чемоданы? Ты или я?

– Ты, – тоже спокойно ответила Татьяна.

Ну как не уважить женщину? Вопреки даже тому, что она – твоя жена.

Была ли любовь? Была. Но смогла ли она согревать равномерным длительным теплом супружескую жизнь? Было ли такое желание и стремление? А возможность? Не сыграла ли здесь роковую роль игра в Кристину и Роберта, невольно вошедшая в наши, Татьяны и Вячеслава отношения, соблазнив и обманув нас сказочно прекрасной, но туманной далью? Увы, родившаяся в воздушных замках любовь, переселённая на землю, редко способна создать не только обычную семейную обитель, но и адаптироваться в прозе жизни, сохраняя возвышенный лирический настрой.

Сейчас иногда перезваниваемся с Татьяной. Запомнилось сказанное ею: «Зачем было желать невозможного?..» Прискорбно, когда начинаем жить запоздалой мудростью. Особенно прискорбно и печально, когда марафонская дистанция длиною в жизнь выходит на финишную прямую…


P. S. Надо же так! С осенним чувством грусти попрощавшись с Татьяной-Кристиной и вернувшись из прошлого в настоящее, я включил телевизор. Из него в мою холостяцкую обитель вошла неожиданный, но желанный гость из прошлого – Лариса Лужина, кинозвезда времён моей юности, пленившая воображение и мечты миллионов мужчин. Пленила она и Владимира Высоцкого во время съёмок фильма «Вертикаль». Но тот, чьи струны сердца пронзили по горизонтали реалии жизни и, прикипев к грифу гитары, набатно зазвучали, наполняя бунтарским духом миллионы сограждан, устремившемся по вертикали ввысь, оказался вне зоны возвышенных устремлений романтической красавицы. Он не соответствовал представлению о герое её романа, властно вошедшего из любовных романов в её экзальтированные мечты и грёзы.

Лариса Лужина четырежды побывала замужем, но, призналась она, ни разу не испытала описанных в романах и пленивших её страстей и чувств «настоящей» любви, а себя не почувствовала их героиней. Воплотив на экране десятки ролей, знаменитая актриса не смогла в реальной жизни сыграть роль-мечту. Да и вряд ли бы смогла.

И пусть для охотников за эфемерной мечтой о возвышенной любви, лишённой земных корней, напоминанием и предостережением прозвучит грубоватая, но по сути сочувственно-грустная шутка: «Хочешь любви возвышенной и чистой? Помой слона»…




Выше звёзд на погонах и крестов на куполах


аНОнСИКИ


♦ …«чуть помедленнее, кони!». Угомоните прыть, «мои мысли – мои скакуны». Иначе превратите меня во всадника без головы.


Смотреть с улыбкой во всю ширь неба. Каким бы оно не было. Под аккомпанемент и весенней капели, и летнего дождя, и золотого листопада, и снежной круговерти.


«У природы нет плохой погоды, каждая погода благодать». А если ты склонен уныло напевать «А мне всегда чего-то не хватает, зимою – лета, осенью – весны», то прозябать тебе в осенней слякоти и зимней стуже даже в летний зной.


Передо мной стояла обнажённая девушка, на которой последним бастионом смущения оставались плавочки.


Господи! Ну почему, почему мои глаза не фотообъектив!? Лишь только щёлкай, фиксируй эти быстроменяющиеся шедевры мира эмоций и чувств на палитре женских лиц!


Я всё более погружался в свой мир – мир фотографии. Моя крепость, мой трамплин, моя келья, моя трибуна, моё «бомбоубежище», моя стартовая площадка – всё это мой мир.


♦ …капитан, без умолку матерясь и угрожая, порвал увольнительную и швырнул мне в лицо. Будто электрический ток пронзил всего меня, мгновенно спрессовав в сплошной кулак.


Какие жизненные изгибы, удары судьбы привели её к убеждению, что счастье и доброта в нашей жизни несовместимы?


♦ – Признайся: что за подарок?

Я голенькая и жду тебя в постели. Приезжай немедленно.


♦ …уйду-убегу-укачусь из дому к чёрту на кулички, а может, ещё дальше! В предвкушении собственного героического бегства я победно хлопнул дверью и закрылся в своей комнате.


Вначале фотографировал глазами, после умом и, наконец, сердцем.


Эротика развивается по пути эстетизации, одухотворённости, а вот порнуха тяготеет к культу сексуального извращенства и уродства. И если воплощение одухотворённости и потребность в ней безграничны, увлечение всё более чернеющей порнухой приобретает патологический характер и становится достоянием психиатрии.


Женские объятья – не распахнутые настежь ворота, а драгоценная шкатулка со секретным замком.


Быть художником – это образ жизни.


Спрятанная в уголках чувственных губ игривая улыбка-лукавинка; будто светомузыка души, переливы света глаз; пробежавшая по лбу хмурь; встревоженный взлёт брови; недовольное движение ноздрей; по-детски капризно вытянутые губы; то «Добро пожаловать!», то «Посторонним вход воспрещён!» из-под защитного козырька ресниц…


Запечатлеть таинственную сущность женственности, которая делает женщину Женщиной.


Я ищу, нахожу и воспеваю величие первозданной красоты Женщины. Красоты очищающей и созидающей. И тем утверждающей гармонию Человека и Природы.


Обнажаясь, женщина наряжает мир в подвенечное платье. Так будем же достойными женихами!


КЛОПы – корыстолюбием одержимые прилипалы. Они то и сожрали революцинно-романтического Буревестника и уверивших в него птенцов, железной рукой убеждая массы, что это и есть победная поступь социализма, а они, мол, – истинные последователи Данко.


Скажи по-дружески: ты своих натурщиц трахаешь? Ведь постоянно иметь дело с голыми женщинами и не иметь с ними дела – уму не постижимо!


♦ …они прекрасно понимали, что абсурдные головные боли – следствие общей болезни системы. И как врачеватели, они предпочитали не официально-бюрократическую «медицину», а народную – решать проблемы по-человечески. Но, увы, это удавалось им всё сложнее – иммунитет человечности резко падал.


Фотография – это моя жизнь. Это я в мгновениях, а мгновения во мне. А в паузах – непрерывный поиск. Поиск Женщины во всех проявлениях того, что мы называем жизнью. Я ищу, нахожу и воспеваю величие первозданной красоты Женщины. Красоты очищающей и созидающей. И тем утверждающей гармонию Человека и Природы.



Такие разные подарки…

Ко всяким торжествам личного характера, особенно ко дням рождения, я отношусь, мягко говоря, безразлично. А с годами – с усиливающимся чувством грусти, даже скорби. Ведь, как говорил Бернард Шоу, «только дурак может праздновать годы приближения смерти». Сказано, конечно, с излишком эпатажности, но всё-таки глубокий смысл в этом есть.

Как ни странно, но этой своей странности я и сам подчас удивляюсь. Тем более, что в детстве, да и в юности, обожал дни рождения, особенно в его преддверии ожидании чего-то необычайного. Почти «Хочу то, не знаю что, но очень хочу».

Запомнилось, как на мои детские желания мама и бабушка отвечали то вместе, то порознь: нельзя! Я возмущался, роптал и раздражённо спрашивал:

– А когда будет льзя?

–Вот будет твой день рождения – тогда и будет можно, – успокаивала бабушка. А мама тотчас вносила коррективы:

– Если будешь хорошим мальчиком.

Это меня никак не успокаивало, напротив, ещё больше раздосадовало, но усиливало эффект ожидаемого подарка с обязательным дополнением соблазнительного «льзя».

Странно, но в преддверии дня рождения я действительно становился «хорошим мальчиком». Не потому, что это было моим незамедлительным ответом на ультимативное условие мамы. Нет. Это получалось как-то само по себе. Наверное, это приятное ожидание чего-то хорошего делает всех людей, независимо от возраста, «хорошими мальчиками и девочками».

Подобная ситуация, когда наконец-то шлагбаум «не» поднимется перед «можно», возникла перед моим двадцатипятилетием. А то, что это всё-таки юбилейная дата, лишь усиливало предвкушение весьма и весьма сладкого «можно».

Я тогда выполнял в Белоруссии свой святой долг гражданина СССР в войсках ПВО доблестных вооружённых сил, что никак не мешало мне совмещать общегосударственные интересы с личными – встречался с весьма симпатичной девушкой из города Лида. Наши встречи были редкими и кратковременными, но многообещающими, что усиливало предвкушение сладостного логического завершения армейского романа. Оставалась самая малость, чтобы её желанное «да» наконец-то отчаянно вырвалось из добровольного плена изнуряющего женского «нет», подобного самоистязанию. (Вот какими самыми современными сексуальными сентенциями был вооружён солдат победоносной Советской армии, то бишь я).

Последнее наше свидание закончилось молчаливым согласием девушки. Когда в ответ на мои ласки-притязания вновь прозвучало традиционное «Нельзя», я разозлился: да в конце концов, сколько можно этим идиотским «нельзя» мучить меня и себя; когда же, чёрт побери, можно будет «льзя»; и вообще…

Вообще-то, я был настроен решительно: не солоно хлебавши, распрощаться с ней, несмотря на нанесённый моему мужскому тщеславию удар.

Но дальнейшее её поведение меня поразило и приятно удивило. И тем самым подтвердило кем-то тонко подмеченное: женщина убегает от мужчины до тех пор, пока не поймает его. Или, по крайней мере, пока чувствует за собой дыхание мужчины. Как в анекдоте о курице, преследуемой петухом. «Не слишком ли я быстро бегу?» – думает она, уменьшая прыть.

Итак, я был зол, резок и решителен: или – или.

Девушка примирительно обхватила мою руку:

Не будь злюкой. У тебя пятого день рождения?

Я утвердительно пробурчал в ответ.

– Совсем мало осталось.

– До чего мало осталось? До «льзя», что ли?

В ответ она смущённо опустила глаза.

Разумеется, что день рождения я ожидал с огромным, сладостно-мучительным нетерпением. И не удивительно, что эти дни проявил себя необычайно «хорошим мальчиком» – малейшая небрежность или неосторожность могла лишить меня увольнительной. Хотя тогда я не очень-то доверял мистике, в частности мистике чисел, но всё-таки настораживали три шестёрки, припадающие на моё двадцатипятилетие: шестой месяц 1966 года.

Но вот все опасения и суеверия позади – увольнительная у меня, как говорится, в кармане, а это значит – дело в шляпе. Увольнительная на двое суток в город Лида, где меня ждут – не дождутся моя зазнобушка и её долгожданный, такой страстно желанный мною подарок! В этом и во всём другом я был уверен на все сто!

Перед отбоем мы возвращались из бани. Шли не строем, а просто группой – банное пиршество, поздний вечер и предстоящий сон предрасполагали к расслаблению. Вдруг из кустов вываливается пьянющий капитан Морозов с развесёлой дамой. Как культурно воспитанные, мы тактично не заметили «кустарщину» нашего капитана и «капитаншу на час».

Стоять! – заорал капитан, взбешённый таким неуважением к своей персоне и решивший сыграть спектакль одного актёра для одного зрителя – дамы своего члена, пьяно хихикающей позади своего «доблестно» зарвавшегося пьяного рыцаря.

Шатаясь, заплетающимся языком он приказал пройтись строем и по команде «Равнение направо!» отдать ему честь.

Мы стояли неподвижно, что окончательно сдвинуло его «крышу», и она «поехала» под аккомпанемент алкогольного психоза, обрушившегося на меня как на командира взвода. Схватив меня за гимнастёрку, он изрыгал приперчённые отборнейшим матом угрозы устроить мне «райскую жизнь» за нарушение воинского устава и неподчинение старшему по званию. Я еле сдерживал себя, ограничившись лишь тем, что разжал его руки и слегка оттолкнул от себя. И тем «заслужил» дополнительные «прелести райской жизни». На том и разошлись.

Лишь только мы улеглись спать, явился дежурный: Костюкову срочно явиться к капитану Морозову!

«Ну и отморозок!», – злобно выругался я, явственно чувствуя, что мои надежды на райское наслаждение с прелестной девушкой, да и меня самого, неотвратимо проглатывает «райская жизнь», обещанная сумасбродным капитаном.

Почему одет не по форме? Немедленно по форме! – возмутился капитан, узревши, что я в шлёпанцах на босу ногу. Сам же – в майке и с фуражкой в руках.

– Оденьтесь вы по форме, тогда и явлюсь в должном виде, – ответил я, прекрасно понимая, что вызываю огонь на себя.

Капитан, оттолкнув подполковника Мусаэляна, бросился на меня. Я перехватил руки и оттолкнул его. Тогда капитан, без умолку матерясь и угрожая, порвал на мелкие кусочки увольнительную и швырнул мне в лицо. Будто электрический ток пронзил всего меня, мгновенно спрессовав в сплошной кулак.

Костюков, не смей! – крикнул подполковник. – Не смей его бить! В дисбат загремишь!

Спасибо тебе, мудрый армянин с горячей кровью южанина и холодной головой скандинава! Ты спас меня от дисбата, что страшнее «райской жизни» капитана Морозова. Там – сплошь и рядом капитаны морозовы. Не по пьянке и не по причине сумасбродного характера – таковыми там становятся, как говорится, в силу не только служебных обстоятельств, но и обязанностей.

Бессонная ночь безжалостно измочалила меня то чувством непростительного унижения, то унизительного бессилия, то ощущением загнанного в клетку затравленного зверя. «Вот тебя и три шестёрки», – будто колыбельную, нашёптывал я себе, погружаясь не то в полусон, не то в полузабытье.

На следующий день, день моего рождения, во время утреннего построения меня отозвал капитан Морозов:

Зайдёте ко мне, Костюков, выпишу вам увольнительную.

Сказал так, будто сделал одолжение, наконец-то уважив мои назойливые унизительные просьбы. Хотя я прекрасно понимал, что мужик малость чувствует себя виноватым, но всё-таки форс держит. Согласно субординации. Мол, я всё ж таки капитан, а ты – букашка-таракашка.

Увольнительную я не взял. Не мог и не смел. Сделав такое, я тем самым как бы подтвердил свой неуставный статус букашки-таракашки, над которым могут по дури своей измываться разнокалиберные капитаны-тараканы, сородычей которых и на «гражданке» предостаточно.

Не приняв «подарок» капитана, я сознательно лишил себя столь желанного подарка моей возлюбленной, украшенного бантом-ленточкой без предостерегающей надписи «Нельзя!»

При одной лишь мысли об утраченной возможности насладиться этим подарком я почувствовал себя загнанным зверем, но уже не обессиленным и беспомощным, а разъярённым, готовым рвать и метать. А невозможность ответить капитану должным образом превращали меня в подобие мины замедленного действия, готовой взорваться при малейшем прикосновении.

Не знаю, к каким бы последствиям привела бы моя взрывоопасность, не приди я на спортплощадку. На ней с упоением и наслаждением я «излил душу» стокилограммовой штанге, гантелям и перекладине. И тем установил личный рекорд – почти шестьдесят тонн в общей сумме.

Когда со временем я смотрел фильм «Укрощение строптивого», то почти физически ощутил состояние героя Челентано, который, дабы укротить излишнюю энергию и соблазнительную страсть, брался за топор и поздним вечером колол дрова. (Любопытно, что имел в виду А. Герцен, зовя Русь к топору?).

Необычайно оригинальным, но аналогичным подарком я не воспользовался и в день своего шестидесятилетия. Несмотря на отсутствие, казалось бы, даже малейших преград и запретов, да ещё с бантом-ленточкой «Добро пожаловать!»

Итак, мой юбилей в разгаре. Шикарно накрытый стол, обилие гостей, поздравлений, веселья – всё чин-чином. И множество телефонных звонков. Трубку поднимал в основном я. Но в очередной раз это сделала моя пассия и с ревнивым упрёком в голосе протянула трубку:

– Тебя, именинник. Твоя звонит.

Голос «моей» я узнал тотчас. Это была красивая и привлекательная тридцатилетняя незамужняя женщина.

Странные, с привкусом трагикомичности отношения связывали нас. В свое время я пренебрёг ею как женщиной, желающей и готовой отдаться мне. Для женщины, отвергнутой мужчиной, – это страшнее изнасилования. Униженная и оскорблённая, она превращается в готового к лютой мести зверя. Хотя нежного и ласкового, но всё-таки зверя. (Вспомним хотя бы, кто и почему в романе Ф. Достоевского «Братья Карамазовы» перечеркнул непричастность Дмитрия Карамазова к убийству отца и тем уготовил ему каторгу).

Из телефонной трубки продолжали течь нежные и ласковые слова поздравления.

И чтоб ты и впредь оставался таким же юным в душе и боеспособным в теле. И всегда помни: чтобы обладать женщиной, нужно быть страстным, как юноша, грубым, как мужчина, и мудрым, как старик. И тогда женщина поймёт юношу, простит мужчину и отдастся старику. Всех возрастов тебе, Костюков, в одном бокале, и пей его до дна лет до ста. Приезжай ко мне – я приготовила тебе подарок.

А в багажнике такси он поместится, или приехать на грузовой?

Даже фургон не нужен. Подарок останется в моей квартире.

– Не мучь меня, признайся: что за подарок?

– Не знаю, понравится ли он тебе.

От тебя любой подарок в радость. Как и мимолётное свидание с тобой.

– Тогда приезжай немедленно. Я голенькая и жду тебя в постели.

Я был в замешательстве, не зная, как быть и что ответить.

Желаю спокойной ночи и приятных сновидений, – наконец произнёс я, поражаясь глупости и несуразицы своего ответа. Да как будешь умным в телефонном разговоре с женщиной под прицелом ревнивых и осуждающих глаз другой женщины.

– Десерт подавать? – спросила моя пассия, по инерции продолжая держать меня под прицелом.

Тебе видней, – уклончиво ответил я, маскируясь в развесёлой компании.

Подарки на день рождения – это, разумеется, приятно. Но всегда ли? А впрочем, нечего унывать и зацикливаться на этом. Жизнь и без дней рождения полна сюрпризов и подарков. Только бы в радость они были…


Зарезать женщину по-марксистски

Что это такое? – с иезуитской улыбочкой размахивал колодой карт мой самозваный «друг», до предела вытянув ниточкой губы.

Как это «что»? Обыкновенные карты, – я попытался как можно простодушнее и наивнее ответить. Ведь это были самодельные фотокарты с обнажёнными женщинами.

Неужто обыкновенные? А ну-ка, посмотрим, – он начал медленно тасовать колоду карт, после чего резким движением вытянул одну: – Что это за карта?

Шестёрка пики, – ответил я, еле сдержав всплеск смеха. А всё потому, что он вытянул свою своеобразную визитку, ибо его «погоняло» – «Шестёра». Так я окрестил этого неприятного скользкого типа после его первого визита в мой салон.

Да пусть семёрка, десятка, да пусть даже туз козырный. Порнуха это, понимаешь, пор-ну-ха. А это, сам понимаешь, уголовно наказуемые крести. Но не боись. Они будут храниться у меня. Не как улики, а как твой презент. Не хотел мне, так сказать, подарить знакомство с одной из твоих красавиц, так хоть этим подарком утешусь, – подморгнул он и направился к двери. Выходя, оглянулся: – Как знак благодарности за твой подарок, прими мой дружеский совет: не лепи своих голых баб к Карлу Марксу.

Я не мог понять, при чём и к чему здесь Карл Маркс? Но вскоре вспомнил один наш пикантный разговор, как и первый визит этого «друга».

Года два тому он появился в салоне как клиент, которому срочно понадобилась фотография для документа. Фотографировать его было сложно. Постоянно бегающие глаза никак не могли замереть в ожидании «птички» из объектива. Да и в разговоре он почти никогда не смотрел в глаза. А уж если смотрел, то настороженно-вопросительно и недоверчиво, что даже разговорчивого собеседника невольно делало молчуном. Но самым неприятным в нём было то, что называют «ментовской привычкой», – выспрашивать, выискивать, вынюхивать: а кто? а что? а почему? а сколько? От моей зарплаты до любимых цветов моей прабабушки по материнской линии. Поэтому и окрестил его «Шестёрой».

Не знаю, был ли он сотрудником внутренних или иных органов, стукачом или несостоявшимся Шерлоком Холмсом. Не исключаю такого, ведь все мы пребывали под бдительным надзором системы, над которой «шефствовал» пятый, идеологический отдел КГБ. Но в том, что у него был «сдвиг по фазе» относительно секса и женщин, я убедился. Как и в том, что он типичный представитель разношерстной бригады СС – сексуальных страдальцев.

Не только с осуждением, но в определённой мере и с сочувствием отношусь к этому типу людей – детям-уродцам пленников Кощея Бессмертного. Обуреваемые страстью, которую они относят к «низменным инстинктам», эти особи выдают себя за блюстителей истинной нравственности и морали. Для их зомбированных мозгов этика и эстетика не только не совместимы с эротикой, но последняя, дескать, подрывает нравственные устои общества. Но как им хочется (хоть и колется) изведать удовольствие и удовлетворение в роли «подрывника». Подпольного, разумеется.

Парадокс в том, что наиболее ретивые «борцы с пошлостью и развратом» были (есть и будут) преимущественно пошляками и при малейших возможностях не лишали себя удовольствия окунуться в пучину разврата. Наверное, чтобы узнать «противника» изнутри для последующей «эффективной» борьбы с ним. Публичной, разумеется. Борьбы в виде всевозможных запретов, законов, заносов и прочих морализаторских поносов, какими не только извращают восприятие и понимание природой благословенных отношений мужчины и женщины, но и зомбируют «широкие народные массы» воинствующим хроническим ханжеством.

Как не вспомнить приснопамятные «Двенадцать половых заповедей революционного пролетариата» (1924 г.) Вот некоторые:

«4. Половой акт должен быть лишь конечным звеном в цепи глубоких и сложных переживаний, связывающих в данный момент любящих.

9. Половой подбор должен строиться по линии классовой революционно-пролетарской целесообразности. В любовные отношения не должны вноситься элементы флирта, ухаживания, кокетства и прочие методы специально-полового завоевания.

12. Класс, в интересах революционной целесообразности, имеет право вмешаться в половую жизнь своих сочленов; половое должно во всем подчиняться классовому, ничем последнему не мешая, во всем его обслуживая».

К категории «нарочно не придумаешь» можно отнести и «Правила поведения на танцевальных вечерах» того же революционно-преобразующего времени:

«2. Танцевать в искаженном виде запрещается.

3. Танцующий должен исполнять танец правильно, четко и одинаково хорошо как правой, так и левой ногой.

4. Женщина имеет право в учтивой форме выразить неудовольствие по поводу несоблюдения мужчиной положенного расстояния в три сантиметра и потребовать объяснений в учтивой форме».

Невозможно без удивления и смеха читать подобное. И было бы это действительно смешно, если бы не было столь печально. Ведь все последующие «нормативные циркуляры» чиновников от морали незначительно отличались от подобных «шедевров». Страшно, ибо подобную ересь идеологические «дятлы» тщательно и последовательно вдалбливали в умы и души «строителей светлого будущего», в стране которых «секса нет».

Мне могут возразить, что всё это в прошлом, и незачем его тормошить. Сейчас – свобода. Но вынужден уточнить: свобода или вседозволенность? Насколько мы готовы и способны, освободившись не только от диктатуры ханжества, изжить рецидивы прошлого в себе? «Ни один народ нельзя освободить снаружи более, чем он свободен изнутри» (А. Герцен).

Да и нынешние высокопоставленные мужи мало чем отличаются от своих предшественников, проводя границу между эротикой и эстетикой, оставляя за собой неограниченные права. Скажем, один из таких «пограничников в звании генерала» отрицательно отозвался в интервью газете «Факты» о моей выставке в Верховной Раде, заявив: «Парламент – это не музей и не место для эротических фотографий», ибо «сейчас ситуация такова, что необходимо выбирать – или эротическое, или общественно-политическое». И высокомерно добавил: «В книге отзывов я написал: «Выставку увидел, но искусства не нашёл».

Ещё бы, ведь такого тонкого ценителя истинного искусства, как он, днём с огнём не отыскать, подтверждение чему – его «всенародное» проталкивание на «Евровидение» из прикарпатской глубинки примитивных «Грынджол». Воистину «Пустите Дуньку в Европу!» (Классическая реплика профессора Горностаева из «Любови Яровой» К. Тренёва).

Упоминаю о нём не в отместку на его ехидную реплику, нет. Он – достойный последователь своих предшественников, для которых двойная мораль – друг, товарищ и брат. Говорю об этом, зная о его «рабочих» визитах в нашу область. Отбыв за трибунами и перед телекамерами трудовую повинность как профессиональный патриот-политик, он, полный сил и энергии мужик, позволял себе славненько отдыхать в славном «Чумацком таборе». Местечковые слуги народа из кожи вон лезли, лишь бы ублажить высокого полёта слугу народа изысканными блюдами на столах и деликатесами вне их.

На что это я намекаю? Да вы что-о?! Официально заявляю: вышесказанным я лишь отдаю дань гостеприимству нашего народа.

Гостеприимством болен и я. А как иначе объяснить, что длительное время никак не мог избавиться от визитов «Шестёры», который всё чаще «пробегал мимо и решал забежать на минутку».

По тому, как часто и витиевато он расспрашивал о моих фотомоделях, я предвидел его вопрос. Впрочем, задавали мне его не раз, поэтому привык. Многие рассуждали поверхностно и примитивно. Мол, постоянно иметь отношения с красавицами, да ещё голыми, и не воспользоваться «служебным положением» – это из области невероятного. Но если это действительно так, то я – конченый идиот без надежды на исцеление. А как иначе меня назвать, если упускаю стопроцентный шанс сочетать производственные отношения с половыми сношениями?

Но относительно неприятно слащавого и скользкого «Шестёры» мне стало любопытно, когда же и как он задаст привычный для меня вопрос. Наконец-то задал, чем изрядно удивил меня. Впрочем, как «Шестёра», он и здесь не смог не «зашестерить».

Ты «Второй кофейник» Бунина читал? – спросил он однажды, растянув улыбку-ниточку.

К чему твой вопрос? Давай, выкладывай, выходи из тёмных аллей и разливай свой кофейник.

Мой собеседник малость опешил:

– Что ещё за аллеи?

– Того же Бунина. Разве не читал его «Тёмные аллеи»?

– Ах, да-да, вспомнил.

А чтобы побыстрее забыть о том, что вспомнил то, чего не помнил, подсунул мне книгу:

– Вот, читай. Это Катька-натурщица рассказывает, как художник её трахнул.

Но прочитал он сам:

«Он и невинности меня лишил всего на втором сеансе. Вскочил вдруг от мольберта, бросил палитру с кистями и сбил меня с ног на ковёр. Я испугалась до того, что и крикнуть не смогла. Вцепилась ему в грудь, в пиджак, да куда тебе! Глаза бешеные, весёлые. Как ножом зарезал».

Закончив, он посмотрел на меня лисьими глазами следователя, загнавшего подследственного в угол и предвкушая, как тот расколется.

Я избрал наилучший способ общения с «шестёрами» – прикинулся «шлагбаумом», который никак не может понять, что от него, тугодума, хотят. Моя тактика себя оправдала – шестерёнки «Шестёры» нервно заскрипели, и он спросил напрямую:

Скажи мне по-дружески, как на исповеди: ты своих натурщиц тоже?.. Без ножа?..

– Секрет фирмы.

– Так трахаешь или не трахаешь?

А вот по-дружески признаюсь, – продолжил я и подморгнул. – Моя фирма веников не вяжет.

Я так и думал! – воскликнул он. – Я уверен был в том! Ведь постоянно иметь дело с голыми женщинами и не иметь с ними дела – уму не постижимо!

– Это по-дружески я тебе сказал.

Ну, разумеется. Не боись. Ты сказал, я – законсервировал.

А вот как на исповеди, скажу следующее, – продолжал я с той же интонацией и с тем же подчёркнуто серьёзным выражением лица. – В своей профессиональной деятельности я руководствуюсь идеями Карла Маркса.

– Не понял. Объясни.

– А зачем? Ты ведь историк по образованию. Марксизм-ленинизм как свои пять пальцев должен знать, вот и думай.

К этой теме мы больше не возвращались. Однако новая блажь взбрела в голову «Шестёре». Как обычно, окольными путями, намёками и полунамёками, он наконец изложил её суть. Он попросил меня по-дружески оказать ему маленькую услугу – познакомить с кем-то из моих моделей. «Желательно, без всяких там интеллигентских бзиков и капризов», – конкретизировал он. Я тотчас ответил категорическим отказом. Без помощи «шлагбаума». Судя по всему, отказ прозвучал твёрдо и решительно. По крайней мере, «Шестёра» не попытался меня ублажать-уговаривать. Но именно тогда впервые я почувствовал на себя его тяжёлый холодный взгляд. Отказал не случайно и не потому, что это был тот, с кем лучше никаких дел не иметь.

После одного случая взял за правило: не знакомить своих приятелей с моими знакомыми женщинами, на которых они положили плотоядный глаз. А история такова. Уговорил меня один из них познакомить с приглянувшейся ему женщиной. Через несколько дней звонит она мне. Взвинченная и обозлённая, крайне возмущённая, она предъявляет мне претензии, усиливая их ненормативной лексикой: что за … я ей подсунул. Излив негодование, рассказала, каким подонком он оказался. На его изощрённые ухаживания с кобелиными претензиями она ответила категорическим отказом. Он, обиженный и обозлённый, – оскорблениями и угрозами. «А вот сегодня – предел всему, – продолжала она. – Иду с подругами, а этот идиот с таким же идиотом увязался за нами и давай во всё горло орать, что я б… конченная, что целочку из себя строю. Ты можешь себе такое представить?».

Что поделаешь, мне не раз пришлось не только представлять, но и убеждаться, как уязвлённые амбиции отвержённого кобеля толкают его не только к разнообразной мести, но и на скотские поступки. Скажем, исправлять маленькую нужду на дверь квартиры неприступной женщины. Когда услыхал о таком – не поверил. Поинтересовался у своей хорошей знакомой, возможно ли такое. «Ещё не такое бывает», – ответила она. И я ей безоговорочно верю. Ибо много знаю о разнузданной разнокалиберной мести нахрапистых и наглых несостоявшихся любовников.

В принципе, примитивная попытка «Шестёры» изобличить меня в пропаганде порнопродукции, козыряя эротическими картами, которые лет двадцать тому нашли тихое пристанище среди старых книг и журналов, – одна из разновидностей кобелиной мести. Повод – моё нежелание познакомить с моими моделями.

Иногда невесёлые думы наседают на меня. Не наивен ли я в своём стремлении возвеличить и воспеть красоту Женщины как связующее звено между Человеком и Природой? Не напрасны ли мои устремления утверждать эротику как естественную гармонию души и тела? Причин для сомнений предостаточно. Начиная с глобальных. Скажем, согласно Internet Filter Reviews, оборот порнографической индустрии в 2006 году составил 97,06 миллиардов долларов. (Не думаю, что на сегодняшний день оборот уменшился). И заканчивая частной – всё тем набившим мне оскомину вопросом: трахаю ли я своих моделей?

Отвечу словами Карла Маркса: «Я – человек, и ничто человеческое мне не чуждо».

Вдумайтесь в эти слова, сделав логическое ударение на слово «человеческое».


Что безопаснее: голые бабы или попы?

Не перечесть, сколько раз я убеждался в правоте одесской народной мудрости, гласящей, что в спорных моментах всё зависит от того, «как на это посмотреть». И тотчас вспоминал бабушкин ковёр-тренажёр, перед которым она усаживала меня с братом во время наших «разборок» и предлагала увидеть поочерёдно то светлые, то тёмные фигуры. И получалось, что ты видел то и так, как настроил свой глаз-прицел.

Просьба пришедшего в ателье священника прозвучала несколько необычно:

Хочу заказать фотографа. Могу заплатить сразу.

Оказывается, одна из местных церквей готовилась торжественно и масштабно отметить свой юбилей. Ну что ж, заказ клиента – что приказ начальника. Однако я поинтересовался, согласовано ли сиё историческое событие с местной властью, а заказ фотографа – с руководством райбыткомбината. Горький опыт известного фотографа Николая Селюченко вынуждал меня спросить об этом.

Разумеется, – священник снисходительно посмотрел на меня, удивившись наивности моего вопроса. – Если бы вы знали, каких высокочтимых гостей мы ожидаем на нашем Богу угодном празднике, – поднял он указательный палец. Опустив, перешёл к мирским делам: – Снимать надо будет всё и много. Всё будет должным образом оплачено. С лихвой. Так что вы обижены не будете.

Заказ я отработал добросовестно, отсняв больше десяти плёнок. Спрятал их в сейф и поторопился в Киев, воспользовавшись услугами «Аэрофлота». О празднике, который произвёл на меня приятное впечатление атмосферой доброжелательности и душевности, я рассказал коллегам.

Смотри, чтоб не «залетел», как Коля Селюченко, – предостерегли меня.

– Исключено, всё согласовано.

– Откуда такая уверенность?

Владыка сказал. Уж если ещё священникам не верить, то конец света действительно не за горами. К тому же, Збараж не Киев, а я не член партии и не фотокор АПН, как Селюченко. Я – человек маленький.

А с Николаем Селюченко произошло вот что. Попросили его слуги Господни сделать фотографии церквей и священнослужителей. Сделал. На свою голову. Ведь эти фотографии предназначались для каталога. А на них – фамилия автора, человека известного. Это и вызвало по долгу службы негодование в горячих головах пламенных атеистов. Повод наказать «опозорившего высокое звания коммуниста» нашли быстро: исключить из партии за несвоевременность уплаты членских взносов. А ежели ты не член партии Ленина, то не можешь быть бойцом идеологического фронта. Лишившись партбилета, «боец» лишался и работы.

На следующий день я вернулся в Збараж. Лишь переступил порог фотоателье, как услыхал, чтобы мне надо срочно звонить Сороке, первому секретарю райкома партии. Звоню.

Немедленно беги ко мне, – услышал спокойный ровный голос Ярослава Михайловича, что говорило о его обеспокоенности.

О чём пойдёт разговор, я догадывался, поэтому решил сыграть на опережение:

Святой отец заверил, что он всё согласовал.

А что ещё он мог тебе сказать? Да будь перед тобою самый святой из святых, всегда чти житейскую святую заповедь: доверяй, но проверяй. Вот и заварилась каша, мол, как это едва ли не штатный фотограф обкома партии позволил себе обслуживать попов. Впрочем, охать, ахать и пеплом голову посыпать незачем, да и поздно, нужно кашу расхлёбывать. Звони Старовойту, ведь сейчас он возглавляет управление по делам религии. Как звать-величать, помнишь?

А как же. Это ж он подобрал мне Збараж, когда прессой руководил.

Ярослав Михайлович набрал номер и протянул мне трубку.

– Василий Иванович, здравствуйте! Это…

Вези сюда все свои церковные шедевры, – прервал он меня. – Будем что-то думать.

– Я ещё не напечатал их.

Так что, мне прикажешь их печатать? – обрезал он разговор и бросил трубку.

Цветные и чёрно-белые фотографии 30 на 40 получились на славу. Их и повёз в Тернополь.

Василий Иванович тоже не видел надобности посыпать голову пеплом, но вот намылить мне шею посчитал целесообразным. После того, как избавимся от по моей милости головной боли областного масштаба. А избавился опытный «врачеватель» Василий Иванович довольно просто и эффективно: отобрал фотографий семь, по которым даже Шерлок Холмс не определил бы, где они были сделаны. Их вместе с квитанцией на оплату услуг райбыткомбината я и отнёс заказчику.

Это всё, что получилось, – сыграл я на опережение, увидев его недоумённый взгляд. Грех, конечно, лгать, особенно священнику. Но не он ли ввёл меня в грех, обманув, что фотосъёмка согласована с местной властью. Об этом я не сказал ему, да и не было в том необходимости.

Ты прав. Это действительно всё, что могло остаться после беседы с тобой руководящих товарищей. Что поделаешь, партия – наш рулевой. Прости меня, Господи, – перекрестился он. На том и распрощались два грешных человека. Один с надеждой быть прощенным на небесах, другой – уже прощенный на земле партийными душепастырями.

По дороге домой я зашёл в «Холодок», где был принят компанией приятелей. Я был поражён оперативности внегосударственного информационного агентства – ребята уже знали о моих злоключениях.

С меня причитается, – было моим ответом на расспросы, чем закончилась «вся эта катавасия».

Да, Слава, опасная у тебя работа: сфотографируешь голых баб – получи скандал. Церковь и попов нащёлкаешь – тоже скандал.

Да уж лучше иметь дело с голыми бабами, чем с попами. Безопаснее.

И приятнее. Главное, чтобы твой объектив тебя никогда не подводил.

Посмеялись ребята, поприкалывались.

Повезло тебе, что Сорока – нормальный мужик. Будь кто-то другой – в бараний рог скрутили бы тебя и твой «объектив».

А ведь на самом деле, попадись я, как Николай Селюченко, в зубы резвых партийных службистов, остались бы от меня рожки да ножки. А хуже всего, что набросили б крышку на мой фотообъектив. При этой мысли по спине будущего пионера советской фотоэротики В. Костюкова трусцой пробежал холодок. Но тот же Вячеслав Петрович благодарен судьбе, что в збаражский период жизни она свела его не с нахрапистыми бонзами в руководящих креслах, а с нормальными мужиками. Они прекрасно понимали, что абсурдные головные боли – следствие общей болезни системы. И как врачеватели, они предпочитали не официально-бюрократическую «медицину», а народную – решать проблемы по-человечески. Но, увы, это удавалось им всё сложнее – иммунитет человечности резко падал.

А то, что абсурдные головные боли возникали, что называется, из ничего – факт. Воистину, нарочно не придумаешь. Вот что однажды учудил один кагебист, остановившись у окна фотоателье и пристально рассматривая большую фотографию одной из достопримечательностей Збаража. Рассматривал и периодически оглядывался, что выглядело весьма странно. С тем и ушёл. Возвращается вместе с главным идеологом района и моим будущим (о чём тогда и думать немог) тестем Василием Константиновичем Потрыденным. Ему и показывает фотографию, рукой размахивает и что-то объясняет. Выхожу к ним.

Объясни нам, Костюков, что это такое? – тычет кагебист указательным пальцем в фотографию.

– Как это «что»? Збаражский замок.

Это и козлу понятно, что замок. А вот это что? – тем же пальцем он проводит условные линии по небольшим промежуткам между четырьмя частями фотографии на чёрном фоне. – Крест это, понимаешь, чёрный крест!

Да таких крестов в каждом ателье – что цыган на ярмарке.

– А теперь оглянись: что у тебя за спиной? – не унимался он. – Там – церковь. А на ней – тоже крест.

Я смотрю на него плутовато-наивными глазами Швейка, и кагебист обращается к Василию Константиновичу, который уголками губ с трудом удерживал ироничную улыбку:

– Понимаете, это… Это никуда не годится: крест напротив креста. Что вы на это скажете?

Главный идеолог и по совместительству умный человек, Василий Константинович медленно произнёс:

Это – выше звёзд на погонах и крестов на куполах. Это… Это – искусство.

Кагебист порывался, было, продолжить словесный огонь, но поднятый указательный палец главного идеолога воспринял как указание свыше, как руководящий и направляющий перст партийных небожителей.

Крест напротив креста – ерунда. Ведь это не крест на кресте, – рванул со старта мой язык-спринтер, намереваясь чем-то заполнить неловкую паузу. – Так вот, «Армянское радио» спрашивают: что такое чёрный крест на красном кресте? Ответ: это поп на медсестре.

Красное и чёрное – это цвета бандеровского флага. Запомни это, Костюков. И смотри у меня! – кагебист угрожающе замахал пальцем. Указательным, разумеется. Развернулся – и был таков. Жаль. А то я спел бы ему припев популярной украинской песни: «Червоне – то любов, а чорне – то журба». И напомнил бы ему, что всё зависит от того, «как на это посмотреть».

Напомнить следовало и тем, кто предавал мои фотоработы анафеме, и тем, кто видел в них идеологическую диверсию. И вряд ли стоит напоминать об этом моему старому знакомому, пожизненному номенклатурщику, обладающему недюжинным талантом петь оды под флагами любого цвета. Он прекрасно знает, когда, куда и как смотреть. Встретил я его около церкви, куда он направлялся. Как и приличествует истинному христианину, чинно, под ручку с женой.

Из церкви идёте, Вячеслав Петрович? Исповедались уже? – приятно пробаритонил он.

Да нет. Почти каждый день здесь прохожу.

И всё мимо? Как же так? Ведь церковь – это наше духовное возрождение. Так что, уважаемый Вячеслав Петрович, надо в церковь ходить.

Его нравоучительный тон был мне неприятен, и мой спринтер-язык опять рванул со старта:

– А разве я бывший партработник?

Не думаю, что мой язык допустил фальстарт. Впрочем, это уж как посмотреть…


Свой не свой – на дороге не стой!

Когда свобода и демократия постсоветского разлива начала действовать на нас отрезвляюще и мы столкнулись с её проявлениями во всех сферах жизни, то для меня этаким символическим образом новых реалий жизни стала реальная картина из моего далёкого детства: напористо идущий вперёд мужчина с завязанными глазами, интенсивно размахивающий дубиной. Был во время народных гуляний такой аттракцион. Его участнику завязывали глаза, раскручивали на месте, давали в руки увесистую палку и – вперёд вслепую к вожделенной цели: разбить в конце дистанции кувшин, обречённо торчащий вниз головой на жерди. Свой не свой – на дороге не стой! Разбил – получай приз. Нет – сам виноват.

И как своеобразные визитки того времени для меня – две газетные публикации. Первая – журналистское расследования «Время быков» в газете «Известия». В названии статьи была обыграна фамилия криминального авторитета и олигарха. Прослеживая в цикле статей пути и методы приобретения антигероем неофициального статуса «сильных мира сего», автор бьёт тревогу перед навалой социальных «быков».

Почти в то же время появилось интервью с Владимиром Ворошиловым, автором и ведущим программы «Что? Где? Когда?». На вопрос, не пора ли знатокам клуба стать профессионалами, он ответил отрицательно. И объяснил, что настоящее время – это время нахрапистых наглых людей, одержимых личной выгодой, а уж никак не время интеллектуалов.

Оставлю эти врезавшиеся в память фрагменты без комментариев и тем почувствую себя (извините за нескромность) последователем Конфуция. Ведь на утверждение ученика о его многоучённости и умении всё объяснить, великий мудрец ответил:

Нет, я ничего не объясняю, я лишь связываю всё воедино.

Разумеется, речь идёт не о внешней идентичности и схожести, а о внутренней связи, об определённом ассоциативном ряде. Скажем, какая связь между высказыванием Уинстона Черчилля о коммунизме и фильмом Марка Захарова «Убить Дракона», письмом М. Горького И. Сталину и телепередачей «Сам себе режиссёр», между клопами и граблями, мусорной свалкой и государственным деятелем? Перечень можно продолжить. Что это? Насильное, сумасбродное сопоставление несопоставимого? Нет. Оно, «сумасбродство», имеет исходную болевую точку как реакция субъекта на объективную реальность. Для меня такой точкой стал распад СССР и последующая жизнь. И перечень «сумасбродных несуразиц» для меня – что формулы, символы нашего сложного противоречивого времени, объединённые внутренней связью.

Но не о старой системе грусть-печаль моя. О человечности.

Это вам русский гостинец из Питера, – с улыбкой-сюрпризом протянул мне пакет один из двух мужчин, пришедших в фотосалон.

Валька Кружалов! – вырвалось у меня, когда извлёк содержимое пакета и лишь глянул на письмецо. Господи, почти полстолетия разделяют нас, сегодняшних, от нас, вчерашних, студентов Красноярского института физической культуры. И вот, «через годы, через расстояния», как пела Эдита Пьеха, – весточка-ласточка под именем «Русский гостинец» из моей юности с берегов Невы.

С Валентином, борцом-классиком и классным парнем, мы обитали в одной комнате. Сдружились. Поначалу даже спали на одной кровати. Хлеба горбушку – и ту пополам. А уж тем более, юношеские мечты и планы, увлечения и развлечения. И похождения. Без них годы молодые – что чай вприглядку. После разлетелись. Правда, меня «улетели» из института. Через годы встретились довольно таки необычно и оригинально. Валентин посетил мою выставку в Ленинграде и оставил запись в книге отзывов. Хотя книга исчезла, но запись запомнилась. Не тот ли я Слава Костюков, спрашивал Валентин, с кем он учился в одном вузе? И добавил: был уверен, что тот Славик непременно станет поэтом. Правда, если именно тот, то чуток ошибся – стал фотопоэтом. Валентин оставил свои координаты, по которым я и нашёл его.

Мы вместе учились. Сокурсники, – объяснил я питерским «курьерам». Но сказать так – это ничего не сказать о наших отношениях. Как и о других, доселе сохранившихся дружеских связях с теми, с кем в разное время свела меня судьба. Сокурсники, сослуживцы, соратники, сотрудники, соученики, собеседники, соотечественники, соседи – это лишь ситуативные роли людей, в силу обстоятельств оказавшихся вместе. Их соединяют внешние связи. А вот внутренние связи, от души и сердца идущие, сугубо, как мы говорим, человеческие связи – это совсем другое дело. Поэтому людей, ощущающих внутреннюю потребность выстраивать, что называется, человеческие отношения, позволю назвать сочеловеками.

Предвижу ироничную реплику читателей: «А может, сочитателей?». Но согласитесь, что человечность – это своего рода талант. А любой талант выражает и реализует себя лишь в соприкосновении с реальной действительностью. Для сочеловека – это общение.

«Единственная известная мне роскошь – это роскошь человеческого общения», – утверждал великий человеколюб Антуан де Сент-Экзюпери, стремящийся согреть Планету Людей теплотой Маленького Принца, в которого вложил своё переполненное человечностью сердце. Характерно, что многие известные и великие люди свой жизненный опыт сводили к общему знаменателю: счастье – в общении, в сообществе людей. «Счастье – это соучастье в добрых человеческих делах», – вывел формулу счастья известный поэт из когорты идеалистов-шестидесятников. Так будем же счастливы, объединяясь в союз взаимного соучастия, дабы теплотой рук и сердец наших взращивать плоды человеколюбия на благодатной почве человечности, данной нам Природой!

Эх, будь я международным тамадой, непременно произнёс бы именно такой высокопарный тост. И непременно усилил бы его словами французского писателя Ромена Роллана, очарованного очарованной душой Женщины по имени Аннет: «Каждый день погружайтесь в чистый источник человечности».

Под впечатлением весточки с берегов Невы я по-прежнему пребывал в философско-лирическом настроении, дополненном грустной сентиментальностью и светлой ностальгией. Впрочем, вряд ли мой тост-призыв услышит и поймёт мировая общественность, а уж тем более не проймёт своих доморощенных микрофонно-трибунные деятелей, улыбнулся я, сменив «международную трибуну» на неприхотливый домашний уют холостяка. А от непонимания до неприятностей – один шаг. А если и поймут, то предадут публичному бичеванию и осмеянию за допотопное, «совковое» мышление, пригвоздив набившими оскомину «правильными» призывами и лозунгами к позорному столбу за идеологическую диверсию и махровый антипатриотизм. «Жить стало трудно – столько развелось идиотов, говорящих правильные слова», – вспомнились слова Штирлиц в беседе с Шелленбергом. Будто сегодня сказано.

Эх, «мои мысли – мои скакуны». Неужто хотите догнать гоголевскую «бойкую необгонимую птицу-тройку», чей набатный и восторженно-чудный звон колокольчиков всё меньше слышен нынче и не тревожит, не восторгает нас, не говоря уж о постсоветском поколении? Куда, в какую даль несёшься ты, гоголевская птица-тройка? Но «чуть помедленнее, кони». Угомоните прыть, «мои мысли – мои скакуны». Иначе по нынешним доминирующим стандартам меркантильного мировосприятия превратите меня во всадника без головы.

Я уже в который раз перечитал письмецо Валентина, проникаясь омолаживающими воспоминаниями. Повесил на стенку сувенирный календарь с архитектурными великолепиями Санкт-Петербурга, поставил коньяк и водку в бар и, мысленно поблагодарив Валентина, тяжело вздохнул. Эх, собрать бы сейчас сотоварищей, молодцевато «вздрогнуть», предварительно произнеся тост: «Раньше мы жили хорошо. Сейчас живём лучше. Так выпьем за то, чтобы мы снова жили хорошо». И вспомнить былое и невозвратное, то ценное и дорогое для нас, без чего мы не были бы мы, исповедующие кодекс чести из двух слов: «Быть человеком».

Когда со своей колокольни прожитого и пережитого, изжитого и нажитого, я невольно сравниваю наше житьё-бытьё до распада СССР и после, то почти всегда сам по себе напрашивается этот тост-шутка.

Я далёк от желания взять на себя роль многотиражной ленинской кухарки, способной управлять государством, и тем более уж никак не хочу предстать, скажем, в роли кузнеца, рвущегося поучать гинеколога. Я просто рассказываю о себе, любимом, для которого распад Союза – это трещина на моей биографии. Равно, как и всего моего поколения. Распад, как переломный исторический период, преломившийся в нашей жизни и в наших судьбах. Кого-то он переломал, кого-то перемолол. Не все смогли, говоря официальным языком, адаптироваться в новой социально-экономической формации.

Распад Союза – исторически закономерный распад системы. Такова общепринятая оценка. Но в системе ли дело? Почему тогда У. Черчилль, не скрывающий своих антикоммунистических убеждений и деяний, заявил: «Если вы думаете, что у меня есть альтернативная коммунизму схема жизни, то вы ошибаетесь. В области морали какой-либо альтернативы коммунизму не существует». Видимо, основополагающая проблема не в самой системе, а в том, кто и как приводит в действие эту систему. И прав Бисмарк, утверждавший, что даже при плохих законах, но при хорошем управлении можно достичь успехов. И наоборот. Так что общественно-политическая система, конституция, законодательство – это лишь благие намерения. А ими, как известно, устелена дорога в ад. Особенно, если эти намерения, приукрашенные декларациями, призывами и лозунгами во имя всенародного благоденствия, – удобная ширма для личных и корпоративных интересов. И здесь вне конкуренции такая неистребимая особь как КЛОП – корыстолюбием одержимый прилипала. Революцию совершают одни, а её плодами пользуются другие? Всемирная история является подтверждением этой горькой истины – КЛОПы вездесущи.

«Буревестник революции» Максим Горький воспел грядущие перемены: «Буря, скоро грянет буря!». Но вместо способного на самопожертвование во имя всенародного блага Данко и «чёрной молнии подобного гордого Буревестника», уже в первые годы советской власти увидел массированное наступление лжебуревестников и в беседе с В. Лениным с прискорбием отметил: «Какие подлые буржуи получатся из нынешних коммунистов по прошествии времени». А на исходе своей жизни в письме к И. Сталину М. Горький открыто выразил своё возмущение по поводу изгнания из партии ветеранов революции. А изгоняет и занимает их места, как считал писатель, «двуногая сволочь», «обозный хлам». То есть – КЛОП. Прошедший университеты свинцовых мерзостей русской действительности, воспевший грядущую очистительную бурю-революцию, возмечтавший о высокодуховном и социально справедливом обществе, М. Горький стал не только очевидцем, но и пленником почти тех же свинцовых мерзостей новой, советской действительности, в которой всё ощутимее начинали править бал КЛОПы, превращая социализм в рассадник клопизма. Они-то (извините за почти чёрный юмор) и сожрали революцинно-романтического Буревестника и уверивших в него птенцов, железной рукой убеждая массы, что это и есть победная поступь социалистического реализма, ведущая к светлому будущему, а они, мол, – истинные последователи Данко.

А ведь такие, человеколюбивые люди в высших эшелонах власти действительно были. Но они, идеалисты, после развала Союза не смогли изменить себе и приспособиться к проявлениям демократии наизнанку. Судьба их во многом печальна, а некоторых – трагична. Нынешние псевдодемократы (преимущественно вчерашние номенклатурные КЛОПы с красными партбилетами) предали их дважды – тем, что сделали со свободой и демократией, и тем, что не только забыли, но и отнесли их к некоему историческому анахронизму, высокомерно и пренебрежительно определив им своеобразный социум «совков». (В таком случае, они – «грабли». Как обобщение, гибрид таких понятий, как грести под себя, грабить, грабители).

Один из таких «совков» – Геннадий Ведерников…


Узнаёшь? – взъерошенный Игорь Науменко, мой «фотоподельник», развернул на столе газету и припечатал рукой заметку «Посол на свалке». Неужели это Ведерников, была первая мысль. Но все сомнения отбрасывала его фотография – хорошо мне знакомый открытый умный взгляд интеллигента и интеллектуала. Да, это был именно он, и своеобразным подтверждением тому пронзительно зазвучала в фонотеке моей памяти его двадцатилетней давности прощальная фраза в кабинете зампредседателя Совета Министров СССР: «Ведь я сам себе не принадлежу, так что, Вячеслав, не обессудь, если не смогу». Неужто эта сознательная зависимость от чего-то или кого-то, как необходимое условие пребывания на Олимпе власти, и стала причиной смены министерского кабинета на свалку? Или сам виноват? Что за злой фатум сыграл с ним злую шутку ценою в жизненную трагедию? Я перечитывал эту лаконичную заметку. Глаза верили, а вот сознание напрочь отказывалось принять этот очевидный факт невероятных реалий жизни.

Познакомились мы с ним в Академии общественных наук при ЦК КПСС в 1982 году. «Сосватал» нас его хороший друг Мелымука Юрий Николаевич, секретарь Тернопольского обкома партии. Собственно, это по его протекции я попал в Академию. Не знаю, как ему, «рядовому» слушателю сего солидного заведения, удалось убедить почти сто «сборников Союза», что мало кому известный фотограф из какого-то провинциального Тернополя способен на должном уровне увековечить второй выпуск заочного отделения Академии.

Одним словом, звонит мне Юрий Мелымука из Москвы, так мол и так – приезжай. Я и отправился со своим напарником Игорем Науменко.

Геннадий Ведерников в то время был, если не ошибаюсь, первым секретарём Челябинского обкома партии. Но это не столь важно, кем был. Главное, «каким он парнем был». (Мои ровесники помнят эти слова из популярной песни о первом космонавте Юрии Гагарине). Интеллигент, интеллектуал, с тонким чувством юмора, ценитель искусства, располагающий к себе непосредственностью и простотой общения, без малейших признаков «чинушества», он сразу завоевал мою симпатию и вызвал интерес к себе как личность. Представители разных социумов о таких людях единого мнения, хотя характеристика звучит по-разному: от «За базар отвечает», «Правильный мужик» до «Идейно убеждённый, с развитым чувством ответственности и долга». И что очень важно, для таких людей долг и нравственность – близнецы-братья. Правда, и между ними бывают споры и конфликты, но оба руководствуются кодексом чести «Быть человеком».

Наше знакомство довольно быстро переросло в доверительные приятельские отношения. Распрощались по-мужски просто и тепло, обменявшись на всякий случай координатами – мир тесен и непредсказуем.

Когда в феврале 1989 года в Москве открылась моя персональная выставка, я решил нанести ему дружественный визит. Правда, было маленькое опасение, не натолкнусь ли я вместо добродушных глаз на холодный высокомерный взгляд зампредседателя Совета Министров СССР Г. Г. Ведерникова, ведь ничто так не изменяет человека, как власть.

Передайте четыре слова: хохол, Костюков, Тернополь, Сургут, – ответил я на вопрос, как меня представить Геннадию Георгиевичу, отчего красный сигнал «стоп» в глазах охранника при входе в Дом правительства сменился недоумённо-жёлтым.

Подождите, пожалуйста, – вежливо попросил он. Через минуту-другую вернулся с задорным зелёным огоньком в глазах – добро пожаловать, бородатый тернопольско-сургутский хохол!

Мои опасения радушно встретивший меня Геннадий тотчас окончательно развеял, лишь услыхав обращение к нему по имени-отчеству:

Да ты что, Слава, обижаешь! К чему это «выканье»?

В ознаменование встречи он предложил выпить коньячку. Я отказался. Нет, никак не ради форса. Просто у меня стало правилом во время работы или улаживания дел обходиться без алкоголя, а день предстоял напряжённый.

Этот момент я вспоминал не раз, слушая бахвальство мелких пижонов, мол, имели честь выпивать с тем или иным известным или публичным человеком. Интересно, как они реагировали б, похвастайся я, что, несмотря на уговоры самого зампредседателя Совета Министров СССР выпить с ним, да ещё в его кабинете, я ответил отказом?

Нас вполне устроил кофе, чей аромат дополнил нашу приятную беседу. Геннадий поинтересовался, не возникли ли у меня проблемы, которые он помог бы решить.

Да ты что, Гена, обижаешь. Пришёл я к тебе не как к «нужнику», то есть «нужному человеку», а как к любителю и ценителю искусства. Вообщем, приглашаю тебя посетить мою выставку.

Поверь, с удовольствием это сделаю при малейшей возможности. Но ведь я сам себе не принадлежу, так что, Вячеслав, пойми меня и не обессудь, если не смогу.

– Но если сможешь – предупреди заранее.

Зачем? Увидишь на выставке молодых симпатичных ребят, которые не рассматривают твоих фотокрасавиц, а высматривают всё и везде – значит, вскоре буду я.

– Твои охранники?

– Они, милые, – вздохнул Геннадий.

Как после я не высматривал «высматривающих симпатичных ребят», но таковых не узрел – всех посетителей интересовали лишь фотокрасавицы.

С тех пор я ничего не слышал и не знал о Ведерникове. И вот «Аргументы и факты» № 48 2004 года с заметкой под интригующим заглавием «Посол на свалке»:

«Геннадий Георгиевич Ведерников всю жизнь работал по партийной линии. Был зампредседателя Совета Министров, депутатом Верховного Совета СССР и РСФСР. На заслуженный отдых, как полагается, отправился послом в Данию. Но после того как Советский Союз развалился и подул ветер перемен, Геннадий Георгиевич стал чувствовать себя неуютно. Новая метла мела по-новому, молодые начальники, точно не зная, чего хотят, требовали перестройки. А потом случилось горе – в аварии погибли жена и дочь. Ведерников написал заявление об уходе и… исчез. Сначала его искали, а через десять лет признали погибшим. А ещё через год выяснилось, что бывший посол живёт на мусорной свалке в селе Угдан Читинской области. Среди своих соседей-бомжей выделяется знанием иностранных языков, опрятностью и тем, что не переносит, когда ругаются матом. Вывести Геннадия Георгиевича на разговор очень трудно. «Оставьте меня в покое хотя бы тут, иначе я уйду на другую свалку», – говорит он всем. Но в Читинском университете помнят, как пару лет назад он пытался устроиться на работу преподавателем. Хотел учить студентов иностранным языкам или истории – эти предметы он знал в совершенстве. Однако документов при себе у бывшего посла не было, и ему отказали. Ходил Ведерников и в читинскую администрацию, но с тем же результатом. В МИДе об этой истории стали потихоньку забывать – мало ли куда мог деться один из сотрудников. А ведь когда-то он представлял за границей всю нашу страну».

Ну почему так? Дай ответ, птица-тройка. «Не даёт ответа. Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо всё, что ни есть на земли, и, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства».


Через питерских «курьеров» я передал Валентину Кружалову «Украинский гостинец». Будь он русский, турецкий или гватемальский – вне зависимости от национальной принадлежности и разноязыковых этикеток, он соответствовал неписанному этикету мужской солидарности.



Одевайся и сопротивляйся!

«Когда многим даже в кошмарном сне не снилось снимать обнажённую натуру, то Костюков уж давно это делал. А когда начался бум раздевания моделей, Костюков начал их одевать».

Об этом – с добродушной улыбкой о серьёзной проблеме – сказал Роман Баран в своём выступлении на открытии одной из моих выставок во Львове в 2002 году. На что я в той же полушуточной тональности отпарировал: чтобы женщину красиво одеть, нужно её голенькой рассмотреть.

Подмеченное Р. Бараном никак не означает (и он это прекрасно понимал), что моё творчество зиждется не на амбициозном стремлении быть «впереди колонны всей», быть не таким, как все, эпатажным. Нет, это не самоцель.

Поскольку одевание-раздевание женщины «дело тонкое», то об этом следует говорить, образно говоря, голенькими. То есть, сбросив с себя камуфляж морализирующих чистоплюйчиков. Говорить откровенно, а значит – по существу.

Первой в моей жизни фотографией была фотография моей мамы. Странно, удивится читатель, а какое отношение имеет фото мамы к обнажённым фотомоделям? Не менее странным покажется и начало моего объяснения.

Мама была и осталась для меня воплощением загадочности, хранительницей секретов, некоей тайны. Скажем, когда я спрашивал, как и почему не сложилась её судьба с Домницким, моим биологическим отцом, она спокойно отвечала: «Спроси у него». Между прочим, то же самое услышал и от него, встретившись с ним в Дрогобыче после моих длительных поисков: «Спроси у мамы». Разнесённые ветром войны судьбы? Возможно. Но почему тогда мама при помощи ножниц удалила его с фотографии, на которой были они и Юрик? Полным интригующей тайны осталось для меня и её категорическое «нет» на моё желание купить машину, когда мы жили в Ровно:

Пока я жива, в моём доме не будет ни оружия, ни машины.

Почему? Не связана ли с этим трагедия в прошлом? Мама не объяснила: нет – и точка.

Почти философским ребусом для меня осталось её утверждение, что «добрые люди счастливыми не бывают». Ведь не с потолка взяла эти слова. Какие жизненные изгибы, удары судьбы привели её к убеждению, что счастье и доброта в реалиях нашей жизни несовместимы?

К этому маминому утверждению возвращался часто. Особенно, когда на страницах газет разгорелась дискуссия, что такое добро, вызванная громогласным и категорическим, как удар кулаком по столу, убеждением: «Добро должно быть с кулаками, добро жестоким быть должно!». Именно тогда и возникла у меня идея-мечта: добро должно быть сильным, а сила – доброй. Если бы человечество за ориентир взяло этот принцип, думал я, это был бы идеальный мир.

В какой-то мере я должен быть признателен матери за её загадочность и таинственность – это подталкивало меня мыслить, понимать людей и их отношения. И не торопиться со скоропалительными выводами. Особенно категоричными. Ведь жизнь – это задача со многими неизвестными. Скоропалительные ответы здесь неуместны и несостоятельны. Со временем я убедился: категоричность суждений прямо пропорциональна недалёкости ума.

По-женски мягкая с нами, детьми, и по-мужски немногословная, с традиционным «А вы подумайте сами» на наши многочисленные «Почему?» и с интригующей хитринкой в глазах, мама тем самым ненавязчиво, как бы сказали педагоги, прививала нам навыки самостоятельного мышления.

Не помню, из-за чего в тот день у меня с мамой сыр-бор разгорелся. Но помню, что сердито фыркающим ёжиком-колобком заявил, что я, вполне взрослый и самостоятельный человек, уйду – убегу – укачусь из дому к чёрту на кулички, а может ещё дальше. Как это сделал Серёга из нашей уличной ватаги. Трое суток бездомничал он. Мать, отец и вся родня море слёз пролили, так переживали. Милиция привела его домой. И хоть изрядно Серому досталось за материнские слёзы и переживания, но среди пацанов он прослыл почти героем.

В предвкушении своего героического бегства я победно хлопнул дверью и закрылся в своей комнате. На мои полные обиды, гнева и решительности глаза попалась моя гордость, первое творение моих рук – фотография мамы. По праву несправедливо обиженного, я почувствовал право порвать её на мелкие кусочки. Порвать – и тем самым порвать всё-всё, что связывает меня с этим домом и со всей моей прошлой двенадцатилетней жизнью. И назло всем разорвать свою мечту стать знаменитым фотографом.

Я ещё не привёл приговор в исполнение, но уже видел, как, взлетев победным салютом, мелкие кусочки падают на пол. Останется лишь выбросить фотоаппарат. Нет, нельзя выбрасывать, ведь это подарок Юрику на его день рождения. А вот на мой день рождения – 10 лет! – ведро мороженого. Купив его, мама сказала, чтобы я пригласил мальчишек и девчонок со всей улицы. Здорово было! Я – именинник, и целое ведро мороженого, внушительно и убедительно подтверждающее, что моя мама – самая лучшая на свете. Но такой она была очень давно – два года назад. Сейчас она совсем не такая.

Я в нерешительности держал фотографию мамы, всматриваясь в её лицо. В лицо своей мамы. Мягкая улыбка, с интригующей хитринкой взгляд, за которым – приготовленный сюрприз. Это была именно она, моя мама. Тогда кто же там, за закрытой мною дверью? «А ты сам подумай», – улыбалась с фотографии мама. А что тут думать, там тоже она, моя мама. Хоть и не такая. А какая?

И вдруг меня осенило: каждый человек состоит из множества человечков. Они разные, очень разные. Злые, обидчивые, грубые, ласковые, ленивые, смелые, пугливые. Но в какой-то момент кто-то из них становится главным. Как капитан футбольной команды. Как командир. Да и командиры бывают разные – сержант, лейтенант, полковник, генерал.

И если моя обида ещё несколько минут тому назад была в звании генерала, то теперь, максимум, в звании младшего лейтенанта. И постепенно, незаметно для самого себя, лейтенант-артиллерист превратился во мне в лейтенанта медицинской службы. Повинуясь «воинскому долгу», уже старший лейтенант медицинской службы открыл дверь, готовый на поле семейного боя оказывать помощь даже противнику. Чтобы мой условно белый халат не был воспринят как цвет капитуляции, я попытался держать форс непобеждённого артиллериста. Не помню, что именно спросил, но помню, что-небрежно-требовательно. И ничуть не удивился, услышав в ответ:

А ты сам подумай, – мягко улыбнулась мама и отвернула лицо, маскируя улыбку. Зачем, чтобы на семейном поле боя потенциальный противник заметил слабинку. Она, наверное, тоже держала форс непобеждённой. Поэтому почти приказала:

Иди ужинать. Остынет всё.

Ужин был необычайно вкусным.

Казалось бы, ничего особенного в этом эпизоде нет, включая даже моё открытие разнокалиберного боекомплекта человечков в человеке. Но именно после этого я увлёкся рассматриванием фотографий не только из семейного альбома. Пристальней начал всматриваться в лица одноклассников, учителей, знакомых и незнакомых людей. Замечал, что подчас человек говорит одно, а выражение лица «из другой оперы». А с годами появилось внутреннее чутьё, направленное более на то, почему именно так говорит человек, а не на то, что говорит. Почти по совету Козьмы Пруткова: «Зри в корень». И когда корень оказывался чужеродным или, уж тем более, с гнилью, то на уровне подсознания, как рефлекс, срабатывал внутренний шлагбаум при общении с такими людьми. Соответственно, сама по себе появилась потребность и самому из своего корня произрастать, цвести и пахнуть своим естественным запахом. И что удивительно, чем глубже была эта потребность, тем взыскательнее и требовательнее я относился к себе.

Если поначалу фотоаппарат в моих руках был уникальным прибором, которым можно «фоткать» всё подряд, то постепенно мой интерес сузился к портрету. Иными словами, к человеку и его внутреннему миру. Когда прочёл поэтические строки Евгения Евтушенко, то готов был их воспринимать как свой профессиональный гимн:

Людей неинтересных в мире нет.

Их судьбы – как истории планет.

У каждой всё особое, своё,

и нет планет, похожих на неё.

Правда, эту «планетарность» человека посредством фотографии можно передать при одном непременном условии – его естественности. А это необычайно сложно. Ведь подчас наедине с самим собой мы не всегда откровенны и естественны, не говоря уже о ситуации, когда мы находимся под прицелом фотообъектива. Но в преодолении этого сковывающего барьера с предостережением «Сейчас птичка вылетит!» – свой смак азарта, свой смысл и своя истина.

Моё увлечение фотографией шло параллельно с моим взрослением, становлением, со всей последующей жизнью, всё более сближаясь и пройдя своеобразных три этапа к слиянию: вначале фотографировал глазами, после умом и, наконец, сердцем.

Меня часто спрашивают, почему объектом внимания моего фотообъектива (и не только) стала именно женщина. Для меня этот вопрос не праздный. Наверное потому, что женщина более естественна, значительно ближе и, я бы сказал, полнее и универсальнее приближена к природе. Соответственно, является её бóльшим выразителем и носителем. И прекраснее мужчин. К тому же, как мужчина, я обожаю женщин, неукоснительно следуя мудрому постулату Карла Маркса: «Я – человек, и ничто человеческое мне не чуждо». Эту мысль повторяю часто, притом обязательно подчёркиваю: именно человеческое. Не оттого ли каждая женщина оставила в моей жизни свой немеркнущий свет. Вне зависимости от характера и напряжения источника этого света.

Традиционный следующий вопрос, почему именно обнажённые женщины? Потому что они прекрасны, обычно кратко отвечал. Часто обращаюсь к высказыванию известного режиссёра о кинозвезде Клаудии Кардинале, что «на экране она будет выглядеть одетой, даже если на ней не останется ничего, кроме сандалий. Притом никто из зрителей не засомневается в душевной чистоте её героинь». Иногда в полушуточной форме объясняю: чтобы понять секрет механизма, нужно его разобрать. Соответственно, чтобы лучше узнать женщину, нужно её раздеть. Раздевание, просто обнажённая натура никогда не были для меня самоцелью. Почувствовав, поняв «женский механизм», объяснял я, нужно после всего-навсего воспроизвести его посредством фотографии. То есть сделать зримыми её чувства, её характер и в итоге создать определённый образ Женщины. А чтобы подчёркнуть его, образ, равно как и главную мысль фотокомпозиции, прибегаю к «одеванию» обнажённой натуры – использую всевозможные аксессуары. Характерно, что при сочетании эти два объекта, модель и аксессуары, не только взаимодополняют друг друга, но как бы образуют дополнительную «взлётную площадку» для ассоциативного восприятия и мышления, что в целом усиливает смысловой и эмоциональный потенциал фотокомпозиции.

Пусть это объяснение одновременно послужит небольшим комментарием к замечанию Р.Барана относительно раздевания-одевания моделей.

Лишённые мысли и чувств фотографии обнажённых женщин – это не искусство, это всего лишь разные позы одного и того же объекта, это не характеры и образы – это сексуально возбуждающее и призывающее тело. Одна из таких моделей в интервью относительно своих снимков в популярном журнале выразила своё удовлетворение лишь в одном: «Я призывно выгляжу». И это её «призывное» выражение лица – на всех фотографиях. Не образ – а сексуальный агит-плакат.

Если при первых появлениях подобных фотографий в печатных изданиях это действительно произвело призывно-возбуждающий фурор, то со временем от наваждения подобных «шедевров» читающе-смотрящая публика пресытилась этим продуктом.

Примечательная в этом отношении история с очень популярной в своё время газеты «Пан+пані», преданной анафеме не только церковью. Шло время, и тираж её падал. Дабы приостановить вполне закономерное снижение интереса к ней, один из её хозяев требовал от сотрудников издания: делайте газету так, чтобы при виде её у мужиков сразу это самое по стойке «Смирно!» вскакивало, а бабы без команды «Ложись!» ложились под мужиков.

Может, действительно нужно брать за основу подобные указания? А может, как следствие всё большей «демократизации», человечество, кроме разделения по государственным, национальным, религиозным, политическим и прочим признакам будет разделено ещё на потребителей эротической и порнографической продукции? По крайней мере, ранее зыбкое разграничение эротики и порнографии становится более чётким. Хотя бы потому, что эротика развивается по пути эстетизации, одухотворённости, а вот порнуха тяготеет к культу сексуального извращенства и уродства. И если воплощение одухотворённости и потребность в ней безграничны, увлечение всё более чернеющей порнухой приобретает патологический характер и становится достоянием психиатрии. Но в большинстве случаев, я уверен, любители подобной «клубнички» набьют себе оскомину. Легкодоступность становится не только привычной, но, «приевшаяся», отбрасывается. Особенно в сексе.

Как тут не вспомнить анекдот про грузина, затребовавшего в номер девушку. Лишь явившись, та тотчас приступила к исполнению трудовой повинности – начала быстренько раздеваться. «Э, дорогая, ты что делаешь? Немедленно одевайся и сопротивляйся!» – затребовал возмущённый клиент.

Аналогичная ситуация нашла экранное воплощение в фильме «Бабник». «Снятая» главным героем девица тоже отличилась профессиональной прытью, на что тот попросил поначалу «поговорить по душам о жизни».

Общее у этих «героев» – сексуальная пресыщённость. Их уже не удовлетворят удовлетворение инстинкта за принципом «сунул, вынул и бежать». Одному подавай ощущения покорителя непокорной, что свойственно самой природе мужчин, другому – прелюдию задушевности, чего тоже не лишены мужчины.

Задушевность во всех сферах человеческих отношений становится всё более востребованной. Без неё мы обречены на деградацию. Повторюсь: даже бронежилет нуждается в задушевности. А что уж говорить о сексе! Неспроста всё чаще от мужиков слышны откровения типа «Ну не лежит моя душа к ней, вот и не стоит у меня». Что тоже нашло своеобразное экранное воплощение в том же фильме «Бабник». Другой его персонаж, друг «бабника», сетовал на свою мужскую несостоятельность и уже готов был влиться в хор ветеранов сексуального фронта, исполняющим песню «Клён ты мой опавший». Но после длительных уговоров друга, познакомившись с женщиной, почувствовал поначалу влечение к её уму и душе, а как следствие – воспылал к ней страстью. Почти наглядное подтверждение о единстве трёх влечений из «Веток персика» – ума, души и тела. Да будет так! И верю, именно так оно и будет. Ибо это – естественная, истинная природа человека. А чтоб она восторжествовала, необходимо всего-навсего осознать: женские объятья – не распахнутые настежь ворота, а драгоценная шкатулка со секретным замком. И принять это как руководство к действию…


Монастырь обнажённых женщин

Этот единственный в мире монастырь неофициально возник 7 марта 2001 года.

В тот день с самого утра солнце с его улыбкой во всю ширь нежно-голубого неба и звонкая весенняя капель, да ещё в канун женского праздника, настроили меня на философско-лирический лад. Впрочем, в этот период, когда ХХ век сумбурно финишировал, а ХХІ непонятно как и куда рванул, невзирая на многочисленные фальстарты, я часто предавался, с позволения сказать, философствованию. Как хобби. Мудрствовал как о птичках-синичках, так и о проблемах глобальных. И, безусловно, о себе, любимом. Впрочем, это – возрастное. Как в юности мы склоны к мечтательности, так в старости – к мудрствованию.

Итак, то утро началось с весенних мелодий в исполнении капели.

«Март, апрель, май и – шестьдесят», – произвёл я маленькую бухгалтерскую операцию, сжал пальцы-считалочки в кулак и тяжело вздохнул. Стареем, брат, стареем. Через три месяца мне исполнится шестьдесят. Уже аж или лишь только шестьдесят? Это уж как посмотреть. А смотреть можно по-разному. Желательно – да и нужно! – с улыбкой во всю ширь неба. Каким бы оно не было. Под аккомпанемент и весенней капели, и летнего дождя, и золотого листопада, и снежной круговерти. «У природы нет плохой погоды, каждая погода благодать». А если ты склонен уныло напевать «А мне всегда чего-то не хватает, зимою – лета, осенью – весны», то прозябать тебе в осенней слякоти и зимней стуже даже в летний зной.

В лирическом настроении шагал я на работу, прозаически прикидывая, кого и как завтра нужно поздравлять. Припомнил «фирменное»:

«Восьмым деньком весны по счёту

Предайтесь, женщины, почёту!» –

Решил Амур, весной вспьянённый,

Пред красотою женщин преклонённый.

А коль такой обычай заведён,

С весенним запахом цветов

Пошлю я кучу сладких слов,

В порядке нужном разложив:

За женственность, за ласку, за любовь

Весенний тост я поднимаю вновь и вновь!

Лет сорок тому в муках творчества я родил эти строки, решив своим поэтическим талантом сразить… А вот кого – не помню. Помню – многих. Не помню – всех ли. Что-то с памятью моей стало. Ничего не попишешь: мои года – моё…* Богатство или банкротство?

Я направлялся на главпочтамт, но почему-то поначалу зашёл в фотосалон. Будто неведомый доброжелатель привёл меня в нужное время и нужное место. Как и миловидную девушку через минуту-другую после моего прихода.

Извините, я могу видеть Вячеслава Костюкова? – с симпатичной робостью спросила она, нерешительно переступив порог фотосалона.

Чем он вам может помочь? – именно так спросил я, ибо девушка напоминала пациентку, пришедшую с наихудшими предположениями на приём к врачу.

Помочь? – удивилась девушка, всё более робея. Но быстро пришла в себя. – Впрочем, это и впрямь можно назвать помощью. Так я могу…

– Можете. Вячеслав Костюков перед вами.

С первых же слов Лили, как представилась девушка, я установил «диагноз»: «модельная чесотка». Но в отличие от большинства «чесоточниц», уверенных в своей завтрашней звёздности, эта девушка решила прежде всего посмотреть на себя не в зеркало, а глазами знающих людей, дабы те дали авторитетный ответ на мучительный для неё вопрос: быть или не быть ей моделью?

«О tempora, o mores! Бедный Шекспир и его Гамлет!» – невольно подумал я и спросил, почему именно ко мне, издалека, неужели в их городе нет хороших фотосалонов.

– Мне посоветовали именно к вам. Сказали, что вы очень хороший мастер. И что у вас очень лёгкая рука.

Лишь услышав о своей «лёгкой руке», я засмеялся, вспомнив, какое понятие вкладывалось в мою «лёгкую руку» в збаражский период похождений, как она и почему привлекала женщин.

Да, именно так и сказали: «У Костюкова очень лёгкая рука», – тоном уверенной в правильном ответе ученицы повторила Лиля, чем усилила мой смех. Непонимание его причин сменилось обидой в её выразительных глазах.

Я успокоил Лилю, убедив, что в её словах ничего «ужасно глупого» не было, просто у меня сегодня прекрасное настроение. На моё предложение раздеться (была она в пальто) и приготовиться к съёмке Лиля резко, будто бросая вызов, заявила:

– Я голой сниматься не буду!

На мгновенье я даже опешил, не ожидая столь разительного перевоплощения миленькой кошечки в почувствовавшую опасность взъерошенную кошку. Не хватало лишь таблички «Не подходи! Убьёт!» Но одновременно во мне сработал «нюх» фотохудожника: передо мной –прекраснейший материал! Ведь попади такая девушка в любую страну, то обойдётся без переводчика – мимикой, особенно выражением глаз всё объяснит, скажет и расскажет. Да с такого лица лепи любой образ, любой характер!

Чтоб не выдать свой «нюх», я очень спокойно, но твёрдо произнёс:

В чужой монастырь со своим уставом не ходят. Посему могу лишь пожелать обратного счастливого пути в свой родной город.

Господи! Ну почему, почему мои глаза не фотообъектив, уже в который раз сокрушался я. Лишь только щёлкай, фиксируй эти быстроменяющиеся шедевры мира эмоций и чувств на палитре женских лиц!

На этот раз это было лицо Лили. Каприз, удивление, непонимание, вопросительность, робость, беззащитность, растерянность, просветление – все эти эмоции в темпе вальса пронеслись по нему и застыли говорящим стоп-кадром игривой кошечки:

Извините, я как-то не подумала, что ваш монастырь особенный – монастырь обнажённых женщин.

Монастырь обнажённых женщин?! – многократно усиленное эхо вырвалось из моей груди, одарив меня столь близким и милым моему сердцу мощным творческим импульсом. Это состояние, когда ты как художник не знаешь, не видишь, даже не представляешь будущую картину, но убеждён, что кисть сама поведёт твою руку, да и всего тебя, лишь только начни. И попутно пытаешься уразуметь, что именно и почему послужило стартовым выстрелом для вдохновения. Вот как сейчас. Что такого «вдохновляющего» в этой странной, отчасти абсурдной фразе Лили? Но что-то всё-таки есть. Есть какая-то изюминка-глубинка.

Где можно раздеться? – приземлил мой творческий полёт-фантазию голос Лили.

Через минут пять из павильона прозвучал тот же голос:

– Я готова.

Передо мной стояла не обнажённая девушка, на которой последним бастионом смущения ещё оставались плавочки. Предо мной лучезарилось высокохудожественное произведение непревзойдённого мастера – Природы. Оставалась, казалось, самая малость – «отщёлкать». Но как? Вопрос для меня постоянный. Вопрос-соперник, с которым я веду многораундный поединок с переменным успехом, но с уверенностью в его необходимости.

Как стряхнуть пыль серой повседневности с величественной красоты Женщины? Как соскоблить с её обнажённого тела сальные взгляды-пятна двуногих кобелей? Как удалить липкую грязь судов-пересудов не реализовавших своё женское начало представительниц слабого пола, юродствующих в морали? Как поднять Женщину с проскрутового ложе постели и поместить её в лоно Природы – и тем вернуть их естественную гармонию?

Это мои чувства, желания, мысли. Это моё виденье и восприятие мироздания, в котором всё целесообразно, гармонично и прекрасно. По крайней мере, мир должен быть таким. Это – моё творческое кредо. А применительно к монастырю обнажённых женщин – его устав.

С необычайным упоением я с Лилей творил образ Женщины. Во время просмотра контрольных снимков мы пришли к общему замечанию – плавочки были неуместны. Повторили съёмку. Её результаты Лиля не успела просмотреть – торопилась на поезд. Полностью готовые, я их отправил ей через несколько дней. Как ответ – телефонный звонок:

Извините, это монастырь обнажённых женщин? – с мягким придыханием проворковала трубка. Мой мозг с электронной скоростью моментально вычислил: Лиля! Да будь это голос Фантомаса или Леонида Ильича Брежнева, я со стопроцентной гарантией, даже во сне, мог сиё утверждать, ибо об этом монастыре могла говорить лишь её «крёстная мама».

– Я только что получила ваше письмо. Огромное спасибо. Фотографии – чудо! И вы – чудо! И вообще жизнь – чудо! – весенней капелью звенел голос Лили.

И тебе спасибо. За монастырь обнажённых женщин спасибо.

А в чужой монастырь со своим уставом не ходят, – дополнила «крёстная мама»…

_ _ _

*Намёк на популярную песню Вахтанга Кикабидзе «Мои года – моё богатство».



А ведь Баба Яга тоже женщина…

Наконец-то! Наконец не только обратили внимание на нас, «бытовиков», но и признали нас как фотохудожников. В октябре 1989 года в Минске прошёл Первый Всесоюзный конкурс-выставка фоторабот службы быта, посвящённый 150-летию изобретения фотографии. Газета «Советская Белоруссия» самим названием статьи охарактеризовала нас довольно лестно – «Воспарившие над бытом». В ней, в частности, говорилось: «Ведь нелегко сохранить в себе художника, способного к высокому творчеству, воспарению над бытом, если приходится без конца снимать на пропуска и удостоверения».

Этот конкурс я ожидал с нетерпением. Как ждёт решающего старта спортсмен, пребывая в прекрасной спортивной форме и реально рассчитывая на высокий результат. Как актёр – премьеру спектакля, в котором ему предстоит сыграть вожделенную им роль. Наконец, этот конкурс должен был стать серьёзным экзаменом для меня как фотохудожника, пребывающего на творческом взлёте. Ведь в Сургуте мне удалось отбросить всё то, что мешало полностью посвятить себя творчеству, и создать свой огромный мир. Моя крепость, мой трамплин, моя келья, моя трибуна, моё «бомбоубежище», моя стартовая площадка – всё это мой мир. Не оттого ли одну из трёх своих конкурсных серий я назвал «Наедине»? Её вместе с «Сургутскими мадоннами» и «ХХ веком» отправил авиапочтой.

А вскоре мы с женой Татьяной поднялись в синь неба – мы летели в Минск. Но уже при наборе высоты самолётом моё приподнятое настроение было омрачено жуткой картиной, увиденной из иллюминатора – сгоревшие искорёженные останки самолёта, потерпевшего аварию на подлёте к аэропорту. Страха не было, но это зрелище воспринималось мною как некое предзнаменование чего-то неотвратимо нехорошего. А тут ещё мы вошли в зону нашпигованных молниями грозовых туч, что усилило водоворот тягостных назойливых мыслей. Как ни пытался в течение полёта избавиться от этого наваждения, но ничего не получалось. Тщетными оказались попытки задремать, взбодриться коньяком, отвлечься чтением или просто разговором с женой. Как неожиданно и нелепо может всё оборваться, думал я, ведь в том самолёте были люди с их планами, намерениями, ожиданиями, надеждами. И вот вмиг всё оборвалось. Были – и нет. «Не люди умирают, а миры», – вспомнилась строка Е. Евтушенко. Никто не застрахован от злых, жестоких ударов судьбы. Ведь совсем неожиданно может оборваться и то, чем дорожишь и без чего не представляешь своей жизни. Вот так же непредвиденно может погибнуть и созданный тобой мир.

При одной этой мысли на меня нахлынула новая, более мощная волна колючих ощущений и предчувствий. Этого не может быть, потому что такого быть не может, а если и может, то это… это невосполнимая потеря!

Минск встретил нас прекрасной осенне-солнечной погодой и ошеломляющим известием, глашатаем которого оказался Игорь Курдачёв, имеющий непосредственное отношение к организации и проведению конкурса-выставки.

Где твои работы? – «поприветствовал» он, отчего у меня глаза полезли на лоб. – Их нет, понимаешь, нет! А завтра – открытие. Ты это можешь понять?

Но я ничего не мог понять. А перед глазами – искорёженные останки самолёта. Вот тебе и предзнаменование! Кое-как объяснил, что работы отправил самолётом.

Ясно, – произнёс Игорь тоном, предполагающим окончание «что дело тёмное», а посему, мол, ничего тут не попишешь, отчего я был окончательно повержен в пессимистический глубокий нокаут, успев лишь про себя упрекнуть: «Тоже мне, друг называется». Его попытки вывести меня из жуткого состояния успехом не увенчались. И хоть я хорошо знал его необычайные способности находить выход из тупиковых ситуаций, но в тот момент и подумать не мог, насколько эти способности всемогущи.

– Так что же мне делать? – спросил я.

Как это «что»? Ты ведь прилетел на выставку, вот и отправляйся туда.

– А ты?..

Ох, Славик, мне бы твои проблемы. Не раскисай. Всё, хватит ля-ля, Чапай думать будет, – подмигнул Игорь и откланялся.

Мне ничего не оставалась, как отправиться на выставку, лелея в душе слабенькую надежду на результативность «чапаевской мысли» Игоря Курдачёва.

Выставочный зал поразил меня своими размерами, но особенно – пятьюстами работами фотохудожников, представляющих все республики Союза, за исключением Азербайджана и Армении, зацикленных на вооружённом конфликте. «Когда говорят пушки, музы молчат»?

Кого и чего тут только не было! Горбачёв, Рейган, другие известные политики, духовенство, интеллигенция, рабочие и колхозники, выдающиеся спортсмены, знаменитые артисты и артистичные представители фауны и флоры, изысканные архитектурные шедевры и колоритные пейзажи… И всё это – на высоком профессиональном и художественном уровне. Вот тебе и «бытовики 3 на 4»!

Рассматривая застывшие в вечности мгновения жизни, я уже не чувствовал себя непрошенным гостем на чужом празднике из-за неизвестно куда и как исчезнувших моих работ. Я всё более погружался в свой мир – мир фотографии. И хоть всё-таки с назойливой периодичностью, будто зубная боль, загадочная пропажа напоминала о себе, воспринималась она как-то отрешённо, с непонятным успокоением. Как воспринимается свершившийся факт, с которым ты должен смириться.

К нам с Татьяной подошли Юрий Иванович Морозов, «главный бытовик всего Союза» в, и Оскар Львович Беленький – обыкновенный скромный фотограф, человек без «портфеля», но с возможностями, которым мог бы позавидовать не один министр. (В этом я мог убедиться, когда он сделал возможным мой переезд в Москву на постоянное место жительства, но моя жена Татьяна, хоть и мечтала стать москвичкой, передумала). Поговаривали, что ни одно решение министр не принимал без согласования с ним.

Юрий Иванович показал зал, где будет экспонироваться моя персональная выставка, а для моих конкурсных работ, доверительно сообщил он, отведено самое что ни есть «престижное» место – сразу при входе в выставочный зал.

Когда я им сообщил о пропаже, они были и возмущены, и удивлены. Но узнав, что Игорь Курдачёв в курсе, поспешили успокоить меня: если он знает, значит, проблема будет решена. Их заверения, а особенно моя усталость от перелёта и нервного напряжения, сделали своё благое дело – добравшись до гостиничной койки, я тотчас крепко уснул.

Утром убедился, что в здоровом теле на самом деле – здоровый дух. Хорошо выспавшись, сделав зарядку, приняв душ и окончательно взбодрившись крепким кофе, я чувствовал себя отменно. Вчерашнее же известие о пропаже, повергшее меня в панику и транс, воспринималось спокойно: появятся фотографии – отлично, нет – так тому и быть. Но, тем не менее, с нетерпением, подобным азарту картёжника, раскрывающему решающую карту, я входил в выставочный зал. «Очко!» – ликующе воскликнул бы картёжник. Однако я, на удивление самому себе, взрыва эмоций не проявил, а будто само собой разумеющееся, увидел свои работы, преспокойно висящие на стене.

Будто из-под земли появился Игорь Курдачёв. Вместо благодарности я поинтересовался, где были мои «шедевры».

– Спроси у небесной канцелярии, – с улыбкой-подковыкой ответил он.

– Объясни, каким чудом они оказались здесь?

Спроси у Бабы Яги. Она ведь тоже женщина…

– Не понял...

А что тут понимать. Ведь ты – ценитель и покоритель женщин. Вот Баба Яга в знак признания и благодарности сделала тебе маленькую услугу, воспользовавшись своим служебным положением – оседлала свою ступу, взмахнула метлой, и нет проблем, – закончил сказывать сказку Игорь. – Всё, Слава, мне некогда. Дел – невпроворот. Успехов тебе, старина.

Я от души поблагодарил «Бабу Ягу», крепко пожав руку. Оказывается, лишь узнав о катавасии с моими работами, Игорь тотчас по телефону связался с министерством гражданской авиации, с которым у него тоже была «персональная телефонная связь». Там быстро выяснили, что «бесценный груз» оказался почему-то в славном городе Калинин, и пообещали, что в экстренном порядке он будет доставлен по месту назначения. Что и было сделано. Спасибо министерству гражданской авиации и Бабе Яге, которая тоже женщина. Спасибо Игорю Курдачёву за сиё открытие.

А тем временем продолжались последние приготовления к открытию выставки. Объявили: члены жюри – на совещание. Его вела миловидная представительная женщина из Министерства культуры Белоруссии. Среди предстартовых оргвопросов – выборы председателя жюри. Почти единогласно, к моему приятному удивлению, проголосовали за меня. После совещания меня поздравил Роман Баран, не включённый в состав жюри, что явно задело его, общепризнанного фотомастера, самолюбие. Не трудно догадаться о тональности его поздравления.

Когда пришло время подводить итоги конкурса и определять победителей, Роман напрямую предложил, чтобы вместо меня он провёл анализ представленных работ и дал им оценку. Также напрямую я отвёрг его предложение. Возможно, он сделал бы более профессиональный анализ, но уверен, что руководствовался бы иными критериями. Ведь неспроста после выставки я получил от него письмо, в котором он обвинил меня в продажности «москалям», в наказание чего мне, по его предписанию, въезд в Украину навсегда закрыт. По его мнению, я, как председатель жюри, мог бы склонить членов жюри к тому, чтобы первое место присудить не россиянам, а фотомастерам Украины, которые оказались вторыми. Третьими – белорусы.

Не ведаю, куда бы мне запретили въезд те, кто предлагал отдать пальму первенства в номинации репортажа фотографу, запечатлевшему одну из парадоксальных сенсаций ХХ века – немецкий самолёт Руста на Красной площади. Да, фотографу очень повезло оказаться в нужное время в нужном месте и увековечить уж никак не прекрасное мгновение для наших ПВО. Этот снимок был уникален сам по себе, но не более. А вот относительно фотомастерства возникал большой знак вопроса. И это было не только моё мнение. Но, тем не менее, во время споров я заявил, что согласен присудить приз, чем ошарашил всех.

Да, я за присуждение приза, – продолжил я после интригующей паузы. – Предлагаю учредить и присудить специальный приз нашего конкурса высшему командному составу нашей противовоздушной обороне.

Мое предложение нашло одобрение единогласным смехом, и спорный вопрос был снят.

Определение победителей и призёров было сложным, как это бывает всегда при определении лучших из лучших. Ведь конкурс был раздельным для цветных и чёрно-белых фотографий, но по общим номинациям: портрет, репортаж, пейзаж. И в каждой – три первых места, столько же – второе и третье места. В номинации цветного портрета в я оказался первым, набрав 184 балла. Два других победителя получили соответственно 175 и 170 баллов. В этой же номинации Оскару Беленькому было присуждено третье место. «Бронза» досталась и Роману Барану, но в номинации чёрно-белого портрета.

На следующий день поползли верные слуги чёрной зависти – слухи. Слухи о том, что жюри куплено. Даже тариф был обнародован. Правда, вот досада – не помню, сколько я, как участник конкурса, заплатил сам себе, как председателю жюри, и его членам за своё первое место. И уж вовсе память отшибло, ну никак не вспомню, за сколько я продался «москалям».

А через несколько дней всесоюзная газета «Советская культура» весьма «культурно» навела тень на плетень, с многозначительным подтекстом под маской наивного дитяти удивившись, что первое место было присуждено председателю жюри В. Костюкову.

Но слухам уши подставлять – жизнь себе отравлять. И шампанского не пить. Как и водится, официально завершившийся конкурс неофициально закрывается в ресторане под фанфары шампанского. Грех традицию не поддержать.

Но грешным оказался Оскар Беленький, наотрез отказавшийся идти в ресторан, узнав, что там будет Роман Баран. Что за чёрная кошка пробежала между Оскаром Львовичем и Романом Львовичем? Необычайно коммуникабельный, универсально толерантный, с еврейской изысканной учтивостью, умеющий находить общий язык даже с хронически необщительными людьми, Оскар поразил меня своим категоричным и решительным «нет». Впрочем, я встречал подобных Оскару людей и заметил, что завидную принципиальность способны проявлять именно очень общительные люди. Объяснить этого не могу – лишь констатирую как факт.

Эта категоричность Оскара стала ещё одним странным, загадочным штрихом к портрету противоречивого Романа Барана, которого я никак не мог увидеть целостным – будто кисти разных художников приложились к нему. Талантливый фотохудожник с мировым именем, победитель и лауреат многих международных и отечественных конкурсов, истинный ценитель прекрасного, тонкий аналитик, требовательный наставник, он сыграл важную роль в моём творческом становлении. К нему я обращался за советами, прислушивался к его замечаниям, с ним делился планами, обсуждал потенциальные возможности моих фотомоделей, доверяя его утончённому вкусу и способности увидеть в них изюминку. Да, он – мой учитель. Но это не значит, что я был прилежным аккуратным учеником, строго и последовательно копирующим стиль своего учителя. Я оказался строптивым учеником – уроки корифея фотографии принимал не как неукоснительное руководство к действию, а как очень ценные подсказки, помогающие мне более эффективно и эффектно идти к своей цели. Идти своим путём. Возможно, именно эта моя строптивость и вызвала недовольство строгого учителя, уверенного в своих как «педагогической методике», так и в единоправильном мировосприятии. И чем уверенней я приближался к цели, тем прохладнее становилась доверительность наших отношений. Неужели заюлила в нём зависть?

Основания так предполагать появились у меня после одной из посиделок фотографов. Зашла речь о моих работах, и вдруг Степан Назаренко из Ивано-Франковска выдал:

Когда-то мы все будем гордиться тем, что дышали одним воздухом с Костюковым. Эту фразу весёлая компания восприняла как КВНовский экспромт. Но меня поразил злой взгляд-выстрел Романа в автора экспромта. Именно после этого случая Роман стал более отчуждённым, его высказывания о моих работах стали сдержанные, но весьма колкие.

А может, это вовсе не зависть, а вполне естественный дух соперничества и конкуренции, получивший своеобразную форму выражения? Ведь каждый вдыхает этот «дух», но выдыхает его по-разному. Возможно. Ведь не все мы по отношению к своим ученикам достойные продолжатели Г. Державина, публично признавшего себя побеждённым учителем, а юного Пушкина – победившим учеником. Поступок метра русской поэзии, ставший достоянием истории и образцом джентльменства.

Джентльменство не чуждо и Р. Барану. После Минска он подготовил материал для журнала «Свет и тень», членом редколлегии которого он был. Материал фотохудожника о фотохудожнике:

«Фотохудожник, наделённый творческим даром, даже если он сам до конца это осознаёт, всегда пытается облечь в художественную форму свою мечту. Эта мечта направляет все поиски фотохудожника. Через удачи и провалы, случайные находки периода созревания он наугад пытается нащупать, уловить свою мечту, пока, наконец, в один прекрасный день не утвердится в своём творчестве. В конечном счёте, фотомастерство, пожалуй, состоит не только в том, чтобы овладеть средствами выражения, сколько в том, чтобы понять правду своего внутреннего «Я», которая как бы сама задаёт фотохудожнику определённый язык. Творческое начало обусловлено именно этой мечтой.

Для Вячеслава Костюкова такой сбывшейся мечтой стал портрет Женщины. Родившись в канун Великой Отечественной войны, он подсознательно нёс в себе не генофонд разрушения мира и его цивилизации, а мечту о самом прекрасном из созданного Богом – мечту о Женщине. В итоге многолетнего шлифования мастерства родилась коллекции женских портретов, которая стала творческим событием для ценителей, знатоков и зрителей Украины и России. Славянский тип женщины, от природы наделённый поэтическим очарованием, принёс Вячеславу Костюкову заслуженное признание.

Предлагая свои работы американскому зрителю, фотохудожник В. Костюков надеется на понимание и признание того, что пленительная женская красота не знает границ».

Этот материал так и не увидел свет. По той простой причине, что запланированные выставки моих работ в США, а также во Франции и ФРГ, не состоялись. А материал, как моя визитная карточка, был предназначен прежде всего американскому читателю в лице украинской диаспоры, получающей в числе многих украинских изданий и журнал «Свет и тень». А выставки не состоялись лишь потому, что распалась великая страна. Для кого – Союз Советских Социалистических Республик, а для кого – империя зла. На белорусской земле в Беловежской пуще скоропалительно был подписан «смертельный приговор» «Союзу нерушимому республик свободных».

Но это будет чуть позже, а пока что я в прекрасном настроении покидал ту же белорусскую землю, ощущая прилив огромной энергии и реальную перспективу более мощного творческого взлёта. И уж никак не подозревал, что те искорёженные обломки самолёта, увиденные мной при взлёте из Сургута, действительно окажутся предзнаменованием грядущих потрясений и разрушений.


Подвенечное платье мира

Так что такое фотография? На первый взгляд, вопрос кажется наивным.

Смею утверждать: фотография – это материализованная мечта-восторг И.-Ф. Гёте: «Остановись, мгновенье, ты – прекрасно!». Но это не только эстетическая категория. Ведь наша жизнь соткана из мгновений. А мгновение – это «я есть» между «меня уже нет» и «меня ещё нет». И как хочется продлить, увековечить это мгновенье «я сейчас»! Особенно, если оно – прекрасно.

Нынче фотографировать, точнее, «щёлкать» может каждый. Благо, техника способна услужливо превратить любого из нас в «щелкунчика». Но заметить прекрасное мгновенье может лишь замечательный человек. То есть тот, кто способен ЗАМЕЧАТЬ эти мгновения. Равно, как и воспроизводить их.

Примечательна в этом отношении беседа М. Горького с начинающим писателем. Последний на критические замечания ответил, что он «своими глазами» видел всё то, о чём написал. Тогда великий писатель дал ему карандаш и попросил оказать ему маленькую услугу: нарисовать то, что тот видит из окна.

«Но я ведь не художник», – возразил удивлённый литератор.

«Вот видите, молодой человек, оказывается, нужно быть ещё и художником».

А быть художником – это не только мастерство. Это – образ жизни. Мне всегда казалось, что нечто незримое, но властное и чувствительно реальное ведёт меня за собой, постоянно что-то нашёптывает, подсказывает, требует. И в такие моменты я остро ощущаю почти физическую потребность искать, придумывать, фантазировать, творить.